И тогда были долгие больницы, сильнейшие лекарства, тонкая игла прямо в головке крошечн... — 10 июня 2026 г. в 11:41:40.058
И тогда были долгие больницы, сильнейшие лекарства, тонкая игла прямо в головке крошечного новорождённого Димы. Были бесконечные слёзы Натальи и упрямая, глухая злость Петра, его бесконечные препирательства с медперсоналом и громкий скандал с заведующим отделением, который был их хорошим другом семьи, Андреем Владимировичем. — Ты мне, Андрей, скажи, как есть! — стучал кулаком по столу в кабинете друга Пётр, стучал так, что в соседней комнате жалобно звенели колбочки и пробирки в стеклянном шкафу. — Ты мне скажи правду! Кто виноват?! Я тебя спрашиваю, кто?! — Петя, ну какая сейчас, в самом деле, разница, кто виноват? — устало ответил Андрей Владимирович, потирая переносицу. — Ты лучше о другом думай. Скоро их выпишут, Наталью с Димой. А ты им обеспечь полный покой, заботу, продуктов накупи самых лучших. Ей надо хорошо кушать, ему тоже нужно мамино молочко… Давай по маленькой? Я уже, считай, не на работе, — он взглянул на настенные часы. — А ты, Андрей Владимирович, всегда «не на работе». Я вообще удивляюсь, что ты сейчас вообще трезвый! — прорычал Пётр, сдерживая кипящую ярость. — И кушают, знаешь кто? Свиньи. Вот они кушают и жиреют. А мои… Мои там… — он стал дрожащей рукой тыкать в сторону двери, туда, где на пятом этаже, в изолированном боксе, лежали «его», самые родные люди. — Я их сгною, понял? Если с них хоть один волос упадёт… Я всех вас тут сгною! И он вышел, со всей силы хлопнув дверью. Удар был такой силы, что от косяка отлетела доска и, жалобно скрипнув, повисла на одном гвозде, скалясь торчащими остриями… С тех пор Андрей Владимирович больше никогда не переступал порог их дома. Не отмечал с ними праздников, не гулял и не ездил купаться в Серебряный Бор. Он обиделся тогда на Петра на всю жизнь. Оскорбился до глубины души. Наталью с сыном, слава богу, выписали. Пётр, не доверяя больше никому, сам довёз их на такси до дома и быстро поднял в квартиру. Дома его ждала стерильная чистота — хоть операции проводи. — Петя… Петенька… Я тебя так сильно люблю! Я и тебя, и Димку нашего люблю больше жизни! — плакала и целовала мужа Наталья, прижимаясь к его груди. Потом заплакал ребёнок, и они принялись его кормить, купать, укачивать, словно ничего не случилось. Казалось, что все кошмары остались позади. Но через неделю у Димы снова поднялась температура, а по всему тельцу пошла какая-то пугающая сыпь. — Слабый иммунитет, — вынесла свой вердикт приехавшая по вызову врач-педиатр. — Придётся снова ложиться в больницу, Наталья Викторовна. Вы и сами всё понимаете — тут всякое возможно. Ну чего ты ревёшь, девочка моя?! Мы с тобой и не таких пациентов вытаскивали! Наталья! Соберись, тряпка! Это дурацкое прозвище — «тряпка» — будто отрезвило Наталью, ударило по щеке. У неё противно заныли зубы от напряжения, противно стало от собственных слёз, от того, что она никак не может собрать сумку в больницу. Мозг словно отупел, покрылся противной плесенью паники. — Хорошо. Через десять минут мы будем готовы, — бесцветным, безжизненным голосом произнесла она. — Пётр, помоги мне, пожалуйста, собрать вещи Димы. Она попросила о помощи, потому что чувствовала, что не может сама. Ничего не могла. Она хватала одну вещь, тут же клала её на место, бралась за другую — и снова бросала, понимая, что не то… В тот момент она чувствовала себя никчёмным врачом, раз её собственный сын так сильно болеет. Никчёмным врачом и беспомощной матерью… Из наступающей серой, вязкой темноты отчаяния Наталью вытащила тогда простая девчонка, санитарка Надежда, работавшая в той самой больнице.