Вере на плечи словно водрузили две тяжёлые гири на цепи. Спесь испарилась. Рёбра внутри...
Вере на плечи словно водрузили две тяжёлые гири на цепи. Спесь испарилась. Рёбра внутри распёрло от странного чувства. — Она кричала, что ты только командовать умеешь, что никогда не можешь послушать. Я стала её успокаивать. Тут Миша влез, сказал, мол, сестра права. Что ты думаешь только о том, как тебе удобнее и лучше, что заставила его ходить на бокс, а он всегда хотел музыкой заниматься, что собаку не разрешила заводить, что за двойки всегда ругаешь, а за пятёрки никогда не хвалишь. Голос Татьяны Сергеевны подрагивал от накатывающего беспокойства. — А под конец Поля говорит: «Папа нас понимал, интересовался. На его месте я б тоже от мамы ушла». Вера почувствовала, что у неё задрожали губы, а глаза защипало. — Позвони вечером, когда они остынут. Поговори, — попросила Татьяна Сергеевна. — Ты же мать, нельзя, чтобы родные дети о тебе такое думали. — Ладно, позвоню, — деревянным голосом пообещала Вера. Она отрешённо положила телефон на стол позади себя, шагнула к дивану и тихо заплакала. Слёзы сами полились из глаз и никак не желали останавливаться. За окном умиротворённо щебетала малиновка, а Вера ревела и ревела, размазывая по щекам горячие струйки. Это было так странно, так контрастно. Та боль и слабость, которым женщина не позволяла выйти на свет столь долго, наконец-то вырвались. Вера всегда гордилась своей сильной хваткой, бойким характером, тем, что сумела построить и карьеру, и семью, тем, что могла быть резкой и жёсткой, когда прочие мямлили и лебезили, презирала мягкотелость и гибкость, ненавидела ноющих подружек, плачущих над каждой ерундой, презирала родителей, потакающих всем капризам своих чад, считала себя правой и правильной во всём. И чего же она такая сильная и категоричная добилась? Развода с мужем, ненависти обоих детей, горького сочувствия матери, которое та никогда не выскажет. Отсутствие любых подруг — список достойный, нечего сказать. Вере вдруг стало жалко себя до тошноты. Так жалко, что она повалилась на софу, поджала к животу ноги, обхватила подушку и бессильно закричала в неё. Женщина сама не заметила, как уснула, всхлипывая в пустом доме. Проснулась она, когда уже было темно. Тишину комнат нарушал лишь стрекочущий сверчок. Вера перевернулась на спину и уставилась в окно, где утекали за верхушки рощи последние краски заката. Глаза щипало, лицо опухло, а боль внутри улеглась, но не ушла полностью. Нужно было позвонить и поговорить с детьми. Только Вера не знала, какие подобрать слова. Она не привыкла вести душевные разговоры, извиняться и быть вкрадчивой. Промучившись в тяжёлых мыслях до полуночи, Вера привела себя в порядок, скромно поужинала и улеглась вновь спать, так и не решившись позвонить. В ворохе личных переживаний женщина напрочь забыла о том, что на собственном чердаке, вероятно, скрываются антикварные ценности. Не до того было. Весь день на работе Вера пыталась улыбаться и делать всё, чтобы никто из коллег ничего не заподозрил. Вроде получилось. Но вот вечером, когда автобус высадил её на нужной остановке и до дома оставалось пройти пешком всего ничего, слёзы снова нахлынули на женщину. Вера шла, не глядя по сторонам и шмыгая носом. Она хотела скорее спрятаться в стенах своего жилища, чтобы ни одна живая душа не увидела её такой. Однако у провидения были иные планы. Уже на своей улице Вера издалека заметила у собственного двора мужчину. Поначалу ей показалось, что это муж приехал. Но когда фигура гостя стала видна чётче, Верино недовольство сменилось удивлением. У калитки стоял человек из сна. Вера даже перестала плакать и несколько раз ущипнула себя за руку, чтобы удостовериться в реальности происходящего. Реальность оказалась более чем реальна.