- Она колхозница, но зато качать права не будет! - заявил жених моей дочери на немецком...
- Она колхозница, но зато качать права не будет! - заявил жених моей дочери на немецком, не догадываясь, что я знаю этот язык Ресторан был дорогой, с приглушенным светом и официантами, которые двигаются бесшумно, как тени. Место выбирали они, семья жениха. Моя дочь Аня перед выходом поправила мне воротник рубашки и тихо попросила: «Пап, они люди со связями, долго жили в Европе. Пожалуйста, будь с ними помягче». Я кивнул. Я вообще всегда кивал. Место называлось «Шале на прудах». На столах тяжелые льняные скатерти, приборы блестят так, что глазам больно, а в меню половина слов мне вообще ни о чем не говорит. Нас было пятеро. Я, Аня, её жених Максим и его родители — Инна и Аркадий. Они пятнадцать лет прожили в Австрии, у них там был какой-то строительный бизнес, а недавно вернулись в Москву. С самого начала ужина они вели себя безупречно вежливо, но это была та самая вежливость, от которой хочется вымыть руки с мылом. Первые полчаса говорили по-русски. Обсуждали погоду, московские пробки, цены на загородную недвижимость. Аркадий говорил с такой легкой, вальяжной ленцой, словно делал одолжение каждому произнесенному слову. Инна улыбалась, но глаза её всё время что-то оценивали: мою старую, но чистую рубашку, мои руки с въевшимся под ногти мазутом, Анино простенькое платье. А потом, когда принесли основное блюдо — какое-то мясо под ягодным соусом, — они перешли на немецкий. Не резко. Просто Инна бросила пару фраз мужу, тот ответил, к ним подключился Максим. Аня сидела и улыбалась. Она немецкого не знала. Она думала, что они обсуждают что-то свое, деловое, может, австрийских знакомых или какие-то налоги. Максим иногда поглаживал её по руке и переводил какую-нибудь безобидную ерунду: «Мама говорит, что соус тут почти как в Вене, только клюквы многовато». И Аня кивала. А я молча ел. Я не подавал вида. У меня лицо человека, который тридцать пять лет проработал мотористом в локомотивном депо. На таком лице эмоции читать трудно, оно как высечено из серого бетона. У нас в депо не принято кривляться. Они говорили при мне минут сорок. И они были абсолютно уверены, что я понимаю их не больше, чем кусок стейка на моей тарелке. Они обсуждали нас. Подробно, не стесняясь в выражениях. Аркадий сказал, что свадьбу надо делать скромную, без «этой пролетарской родни», чтобы не светить меня перед его деловыми партнерами. Инна добавила, что Аня — девочка послушная, «удобная», из простой семьи, а значит, проблем с ней не будет, будет смотреть Максиму в рот и терпеть его загулы. Про меня прошлись дважды: «Старик, кажется, тугодум и глуховат, но это даже плюс — не будет лезть со своими советами в нашу жизнь». Я не обиделся. На правду про старика обижаться глупо. А потом Аня извинилась, аккуратно положила салфетку и пошла в дамскую комнату. Она шла между столиками, и я видел то, что вижу всегда, каждый её шаг. Она сутулилась. Она чуть подавала левое плечо вперед, инстинктивно пряча грудную клетку. Она так ходит с девяти лет. Инна проводила мою дочь долгим, оценивающим взглядом, элегантно промокнула губы салфеткой и сказала по-немецки своему сыну ту самую фразу. Спокойным, будничным тоном, каким просят передать соль. — Она, конечно, милая. Но эта ужасная крестьянская осанка... И ты уверен, Макс, что хочешь возиться с её здоровьем? Девочка с перешитым сердцем и таким уродливым шрамом — это всё-таки бракованный товар. Не дай бог, гены передадутся внукам. Нам больные наследники не нужны. И они тихо рассмеялись. Интеллигентно так, прикрыв рты. И Максим, человек, который через месяц должен был надеть кольцо на палец моей дочери, усмехнулся вместе с ними. Он не возмутился. Он сказал по-немецки: — Мам, расслабься. Зато она благодарная. И никогда не будет качать права, потому что понимает, кому она еще такая нужна. Я аккуратно положил нож и вилку на край тарелки...