Да тут, на беду всем, война проклятущая нагрянула. Ушёл наш отец, чтобы не только нас з...
Да тут, на беду всем, война проклятущая нагрянула. Ушёл наш отец, чтобы не только нас защищать, да так мы его больше и не увидели. Жизнь стала тяжёлой, безрадостной. Мама работала так, что сознание, бывало, теряла. Нашему хутору везло. Немцы обходили его стороной. И коровы, главное достояние нашего поселения, оставались в целости и сохранности. Чтобы немцы их из самолёта не заприметили, на всё лето уводили коров в лесок. Дедушка Семён возил для коров в бочке воду. А молоко отвозил в госпиталь. Мы дома были одни. Санька помогал маме. Стал худой, под глазами чёрные круги – не высыпался. Очень уставал, но не роптал. Вскоре мы получили похоронку на папу. Нашла вражеская пуля его. Не пролетела мимо, проклятая. Убила папу, разбила сердце маме, острой стрелой влетела в наши детские сердца, оставив навсегда боль невосполнимой потери. Маме стало плохо. Она словно лишилась жизненных сил. Прятала от нас, ставшие седыми, волосы. Но грустные глаза не спрячешь, как и то, что ей становилось всё хуже и хуже. Слегла. Женщины помогали нам по дому. Да и помогать то особо не было чего. Разве что обед приготовить. Живности, кроме пяти кур и петуха, не было. Коров отвели на ферму. Дома их не прокормить. А мама домой приносила с фермы каждый день трёхлитровый бидончик молока. Теперь Санька сам ходил на ферму и помогал женщинам как мог. А дедушка Семён привёз к маме из дальнего села знахарку, которая две недели жила у нас поила маму горькими, пахнущими на весь дом отварами, и читала молитвы. И таки выходила маму. Поднялась наша мамочка с постели. Вначале ходила по дому, потом по подворью, а потом и на работу пошла. Но, как прежде, целыми сутками работать уже не могла. Коров разрешили оставить на ферме. И мама теперь только их доила, оставляя ферме молоко вечерней дойки. А с остального молока делала творог, масло. Продавала молочную продукцию в городе или районе или обменивала её на одежду и обувь. Мы уже всю обувь поизносили, подошвы стёрлись, верх потрескался. И одежда на ладан дышала. Штопала её мама, штопала, да и штопка уже порвалась. И вот однажды (о счастливый день!), мама привезла нам всем туфельки, каждому по размеру наших ног, а не на вырост. Ведь нам приходилось донашивать обувь. Мне – за Санькой, Нюсе– за мной, а Иванушке - после всех нас. Узнать изначальный цвет туфелек было невозможно, так же, как и завязать шнурки или застегнуть. Шнурки порваны, застёжки сломаны – подвязывали их верёвками. Задники так стоптаны, что натирали ноги. Приходилось под пятки в туфли подкладывать траву, чтобы задники не доставали до ран. Мучились мы с такой обувью до тех пор, пока их уже и верёвки не могли удержать на ногах. Когда я увидел, какие туфли купила мама, я, от восторга, неожиданности, радости и плакал, и смеялся. И сердце вдруг так застучало, что я его биение слышал горлом, руками и в груди. Я не мог насмотреться на красивые туфельки – новые, чёрные, блестящие, пахнущие настоящей кожей. И ни одной царапинки. От избытка чувств, с туфельками выбежал на улицу, сел на ступеньки порога, прижал к груди своё сокровище и улыбался всему миру, от переполняемой меня радости. Как же я берёг эти туфельки! Ходил очень осторожно, чтобы не споткнуться о камешек, не поцарапать их веточкой или жёсткой травой. В дождь снимал их, прятал под одежду, а сам босыми ногами шлёпал по лужам. Но мои ноги быстро росли. За год вымахал так, что в росте перегнал Саньку. Мама сказала, что я - весь в папу, и лицом и статью. Вырос я из своих мягких, удобных, красивых туфелек. Они были в идеальном состоянии. Теперь наступила очередь радоваться Нюсе обновкой. Позже, после войны, когда жизнь постепенно стала налаживаться и мама получала в бухгалтерии зарплату, а от государства пособие, она покупала нам новые одежду и обувь. Но никогда больше я не испытывал такого волнительного, невероятного счастья, как тогда, когда увидел свои новые туфельки. Многое забылось из детства. Но эти туфельки навсегда остались в моей памяти и в сердце. Носил и могу носить обувь самых престижных фирм.