Я стояла в дверях и смотрела на это, и думала — вот. Вот с этого и начинается.
Я стояла в дверях и смотрела на это, и думала — вот. Вот с этого и начинается. На третий день он заговорил. Не сразу много — постепенно. Сначала просто спрашивал по делу: а это что, а туда можно, а кур как зовут. Я отвечала серьёзно — он не любил, когда с ним говорили как с маленьким, я это быстро поняла. Куры его восхитили. Стоял у загона, смотрел на них долго, внимательно. Потом говорит: — Они все разные. — Разные, — говорю. — Видишь рыжую? Это Дуся. Вредная, клюётся. А вон та белая — Снежка, смирная, на руки идёт. — А эта серая? — Эта — Пуговка. Потому что глаза как пуговки. Он посмотрел. Кивнул серьёзно. — Понятно, — говорит. Потом помолчал и говорит: — Вера Павловна, а можно я Дусю покормлю? Только она не укусит? — Укусить — не укусит. Клюнуть может. — Я не боюсь, — говорит. Я дала ему горсть зерна. Он подошёл к Дусе осторожно, протянул руку — твёрдо, не дрожит. Дуся покосилась, поклевала с ладони, не клюнула. — Видите, — говорит Ваня. — Она добрая просто. Просто её понять надо. Я смотрела на него и думала — откуда в шесть лет такое. Мать его нашлась через неделю. Нюра сказала — Валентина объявилась, в районе была, сейчас едет. Я не знала, что чувствовать. С одной стороны — мать, ребёнок должен быть с матерью. С другой — за неделю я успела кое-что понять про этого мальчика. Он никогда не говорил о матери плохо. Ни разу. Один только раз — я случайно увидела, как он сидит вечером у окна и смотрит на дорогу. Долго сидит, не шевелится. Я не окликнула — не стала мешать. Но увидела. И этого было достаточно. Валентина приехала в пятницу. Я её не знала раньше — видела пару раз издали. Молодая, лет тридцати, симпатичная когда-то, наверное. Сейчас — потрёпанная, глаза виноватые, держится нарочито бодро. — Здравствуйте, — говорит. — Спасибо, что приютили. Я сейчас Ваньку заберу. — Заходите, — говорю. Она зашла. Ваня сидел за столом — рисовал что-то. Увидел мать, встал. Они смотрели друг на друга секунду — потом он подошёл, она его обняла, прижала. Он уткнулся в неё — тихо, без слёз. Я вышла на кухню, поставила чайник. Дала им побыть. Потом мы сидели втроём. Валентина пила чай, не поднимала глаза. Ваня сидел рядом с ней — близко, плечом к плечу. — Вы не сердитесь, — говорит Валентина тихо. — Не сержусь. — Я не хотела так. Просто... — она запнулась. — Я понимаю, — говорю. Она посмотрела на меня — быстро, с удивлением. Не ждала, наверное, что пойму. — Вы хороший человек, — говорит. — Обычный, — говорю. — Чай допейте. Уходили вечером. Ваня собрал свои вещи — их было немного. Оделся, застегнул куртку. Потом подошёл ко мне. — Вера Павловна, — говорит, — спасибо. — Пожалуйста, Ваня. — Я Дусе сказал до свидания, — говорит серьёзно. — И Снежке. И Пуговке тоже. У меня перехватило горло. — Молодец, — говорю. Он протянул мне руку — по-взрослому, для пожатия. Я пожала. Маленькая рука, тёплая, крепкая. — Можно я приду ещё? — говорит. — Когда-нибудь. — Приходи, — говорю. — Буду рада. Он кивнул. Пошёл к матери. Валентина взяла его за руку, и они пошли по улице — она и он, рядом. Я стояла у калитки и смотрела им вслед. Муська пришла, потёрлась об ногу. Я подняла её, держу. В доме было тихо. Непривычно тихо — оказывается, за неделю я успела привыкнуть к тихим шагам по коридору, к серьёзным вопросам про куриные имена, к смеху над кошачьим мячом. Зашла в комнату. На столе лежал его рисунок — забыл или оставил нарочно, не знаю. Я развернула. Дом. Забор. Куры во дворе. И два человека рядом — большая и маленький. Под рисунком — буквы, кривые, старательные: ВЕРА ПАВЛОВНА И Я Я села. Долго смотрела на этот рисунок. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник. Надо было ещё покормить кур — Дусю, Снежку, Пуговку. Жизнь продолжалась. Но рисунок я повесила на стену. Он там висит до сих пор. Подписывайтесь и оставайтесь рядом — впереди много новых историй, тёплых и настоящих.