ыбор просто: он хотел дать детям конкурентные преимущества. Не знал, где они будут жить...
ыбор просто: он хотел дать детям конкурентные преимущества. Не знал, где они будут жить. Может, Даня женится на бразильянке, а Степа — на испанке. Но он знал, что они открыты, свободны, говорят по-английски, выучат еще не один язык, будут доброжелательны, терпимы, с уважением отнесутся к чужому человеческому достоинству. И при этом останутся русскими мальчишками. Его слова о России звучали резко и вызывали волну критики. Он говорил о неблагоприятной социальной обстановке, об озлобленности, о том, что в тридцати, пятидесяти, семидесяти километрах от Москвы видно много элементов девяностых. Что знание, сообразительность, предприимчивость и достоинство не стали национальной идеей, а стали сила, наглость и хамство. Что в Москве или Петербурге жить еще можно, а в провинциальной России — только выживать. Что даже телевизор есть не в каждой семье, кинотеатров нет, а жизнь носит животный характер. Он возмущался грязью в уборной, тем, что человек не может ровно прибить деревяшку. Мне не хочется повторять все его жесткие слова. Но они были. И в них тоже его судьба — человека, который умел ранить словом и сам не всегда мог объяснить, почему ранит. Переезд в Канаду он объяснял желанием дать детям другую бытовую идеологию. Чтобы они понимали: ценятся знания и трудолюбие, необязательно толкаться локтями, хамить, быть агрессивными и бояться людей. Уличная идеология цивилизованной страны — доброжелательность и терпимость. В России, по его мнению, этого не хватает. Хам победил. При этом он продолжал зарабатывать в России. За рубежом его актерский талант никому не интересен, российские проекты оставались главным источником дохода. Вернувшись, он не стал мягче. Говорил о полном распаде, о сомнительном будущем России, о том, что не связывает себя с этим будущим. Но работал не покладая рук. Ради одной большой цели — построить дом. Тот самый дом в поселке «Советский писатель», место с историей. Когда-то там жили литераторы, старые дома строили пленные немцы. Потом появились новые русские, снесли старое, поставили огромные современные особняки. Виктория Токарева называла это почти Голливудом. А для Алексея это был дом мечты, который он придумывал с шестнадцати лет. Мечта осуществилась. Он построил дом. Он уже дедушка — внучка Агата стала его большим счастьем. Ему хочется еще внуков, много. Дарья получила образование в Канаде, училась кинопроизводству, окончила продюсирование, в прошлом году вышла замуж, пробует силы с собственным брендом одежды в России. Даниил учился в киношколе в Канаде, Степан поступил в архитектурную школу. Сейчас Алексею шестьдесят один. В этом году у него снова много работы — около десяти проектов. На вопрос, чего он хочет больше всего, он отвечает просто: гордиться своими детьми и умереть в один день с женой. Я думаю, в этой фразе больше нежности, чем в любом громком монологе. Актер нужен, чтобы заставлять зрителя плакать, смеяться, сопереживать, а не тыкать пальцем в толпу с высоты мнимого превосходства. Когда он начинает говорить с презрением о соотечественниках, это выглядит нелепо. Но когда вспоминаешь его Дашу, которую он принял как родную, его Данилу, его Степу, его Марию, его дом, его внучку Агату, становится тише. Останутся роли — если останутся. И память о том, умел ли ты играть по-настоящему. Он сам сказал: «А я не гений! Я вкалываю. У меня большая семья — трое детей, а профессия продажная, вот и все». В этих словах нет красоты. Зато есть жизнь. И, может быть, именно она останется — как теплый свет в окне дома, где его ждут.