Слушай, сын ветра, слушай рассказ старика, что видел следы, не похожие на следы зверей.
Слушай, сын ветра, слушай рассказ старика, что видел следы, не похожие на следы зверей. Сегодня ходил я к большому огню города, где люди текут, как река в сезон дождей, — не сосчитать, сколько их. И среди этой реки я увидел следы, от которых холод ползёт по спине, будто ночью рядом прополз питон. Двадцать, а то и двадцать пять молодых душ шли там, и лица их были не как у живых. Кожа — синяя, будто их тронула тень ночного духа. По щекам тянулись красные полосы — не от копья, не от когтя леопарда, а от краски, что сами они на себя навели. Одежда — в клочьях, будто гиена рвала, только не зверь тут был, а их собственная рука. Один нёс тыкву на голове, как будто хотел спрятать разум под твёрдой коркой. Другой нацепил рога, будто решил стать духом саванны, да только не добрым духом, а тем, что сбивает путников с тропы. А больше всего было юных девушек: смотришь на них — и хочется отвести глаза, как от отражения в мутной воде, где небо и земля поменялись местами. А кругом жизнь идёт своим путём: земля стонет под тяжёлыми шагами времени, война гремит, как далёкий гром, и в такие дни особенно важно держаться тропы предков. А тут, в самом сердце города, среди огней и шума, творится такое, что сердце сжимается, как сухая ветка в костре. И ведь не сироты они, не брошенные у тернового куста: у большинства есть и отец, и мать. Но порой кажется, что они сироты при живых родителях — будто тропа, что вела от сердца отца к сердцу сына, заросла колючками и стала невидимой. У нас, у людей буша, говорят: сила рода — в рассказах у ночного огня. Дед шепчет внуку про следы антилопы, про голос ветра, про то, как не спутать след шакала со следом льва. С малых лет ребёнок учится видеть, что истинно, а что — лишь тень на песке. А нынче вижу я, как эта тропа забывается. С десяти лет, а то и раньше, в головах у детей селится дух противоречия, будто шакал нашептал: «Сделай так, чтобы все обернулись. Пусть боятся твоего вида». Сначала рога и тыквы, потом и до беды недалеко — ведь тень, которую ты сам на себя накинул, может однажды стать твоей кожей. Мы, люди буша, знаем: нельзя играть с обликами духов. Нельзя надевать на себя лики мертвецов, будто это игрушка. Потому что духи слышат смех и видят игру, и порой отвечают всерьёз. Я знаю, найдутся те, кто скажет: «Это просто танец, оставь старика в покое, пусть молодёжь ищет свой голос». Может, и танец. Да только помни: танец задаёт ритм сердцу. Если сердце учится биться в ритме страха и крика, оно забудет ритм спокойствия и силы. Пусть лучше вспомнят старые рассказы, где герой не пугает, а защищает. Где сила — не в том, чтобы заставить других вздрогнуть, а в том, чтобы держать тропу, когда ветер сбивает с ног. Пусть лучше слушают, как дед говорит про следы, про звёзды, про то, что земля помнит каждого, кто по ней прошёл. Тогда не потянет их рядиться в мертвецов и цеплять рога. Тогда они будут мечтать не о том, как напугать, а о том, как стать достойными своего имени, как оставить на песке след, по которому другие пойдут без страха. Своих забот у нас хватает, чтоб ещё чужие тени на себя примерять. Пусть лучше учатся видеть настоящие следы — следы предков, следы зверей, следы дождя, что смывает пыль. Так слушай, юный охотник: держи глаза открытыми, а сердце — спокойным. Пусть твой след будет прямым, как луч солнца на рассвете, и пусть не будет в нём путаницы, что рождается из игры с тенями.