| ЗАПИСКИ БОЙЦА |:
| ЗАПИСКИ БОЙЦА |: Говорят, врачи в госпитале удивляются, как люди здесь выдерживают перевязки. Когда с тебя вместе с бинтами отдирают присохшую, обгоревшую кожу, пацаны в палате скрипят зубами так, что эмаль крошится. Но они не понимают. Это не боль. Это просто физика, нервные окончания, ерунда. Настоящая боль — это когда ты закрываешь глаза, а перед тобой всё еще стоит та последняя секунда. И тишина. Жуткая, глухая тишина после взрыва. Меня зовут Мира. Это мой позывной. А моего братишку, с которым мы выгребали из ада последние полгода, звали Молот. Смешное, наверно, сочетание для тех, кто не был «там»: Мира и Молот. Только никакого мира вокруг нас давно не было. Была только грязь, раскаленный металл и постоянный запах смерти. В тот день мы возвращались к своим. Шли на багги — легкая, продуваемая всеми ветрами переделанная железка, без брони, зато быстрая. Единственный шанс проскочить через открытое поле, которое круглосуточно простреливалось и висело под контролем вражеских «птиц». Мы почти сделали это. За нами увязался FPV-дрон. Жуткий, звенящий на ультразвуке комариный гул за спиной — этот звук я не забуду даже в могиле. Молот сидел за рулем. Он выжимал из этой бедненькой машинки всё, что можно. Мы летели по изрытой, сухой земле, багги подбрасывало так, что кишки к горлу подступали. Молот вилял, закладывал такие виражи, что колеса едва не оторвались. Я огрызался из автомата, пытался сбить эту дрянь, но на такой скорости шанс один на миллион. И Молот ушел! Он переиграл этого оператора, крутанул машину в складку местности, дрон вильнул, потерял нас и врезался в дерево. Я помню, как Молот повернулся ко мне. Лицо в пыли, одни зубы белеют. Он заорал через рев мотора, счастливо так, по-детски: — Мира, бляха, ушли! Проскочили, брат! Живем! И улыбнулся. Это была его последняя улыбка. Через долю секунды мир просто лопнул. Не было ни свиста, ни звука щелчка. Просто земля под нами разверзлась. Правое переднее колесо цепануло мину — тяжелую, противотанковую, спрятанную в сухой траве. Основной детонационный удар, всю эту адскую температуру и кумулятивную силу, принял на себя Молот. Он сидел аккурат над эпицентром. А меня — меня просто выплюнуло. Взрывная волна ударила с такой силой, что я вылетел из кресла, как резиновая кукла, и пролетел метрах в двадцати, рухнув в сухую, заросшую бурьяном канаву. Я очнулся не сразу. Не знаю, сколько пролежал. Во рту был вкус раскаленной земли, меди и собственной крови. Одежда на мне горела. Кожа на груди, руках, лице… она не просто сгорела, она спеклась в сплошную черную корку. Боль была такой концентрированной, такой дикой, что я даже не мог закричать — из выжженного горла вырывалось только хриплое, сипящее шипение. Я кое-как, скребя ногтями сухую землю, развернулся. Посмотреть на багги. На Молота. Лучше бы я вытек там, в этой канаве. Лучше бы я не смотрел. Машины больше не было. Был разорванный, дымящийся остов из гнутых труб. А от Молота… от моего друга, с которым мы делили один тушенку и кутали ноги в один спальник, не осталось ничего. Наших парней иногда рвет снарядами, но тут… Его просто распылило. Смешало с раскаленным железом, обугленной пластиковой обшивкой и землей. Ничего. Только черное пятно и дым. Он спасти меня не пытаясь — спасительно принял весь удар на себя, сам того не зная. Я лежал под открытым небом. Солнце жгло сверху, адский огонь догорал на моей коже снизу. Поле простреливалось. Я понимал, что сейчас прилетит вторая «птица» — доделать работу. Я не мог шевельнуться, ноги были сломаны и обожжены, силы уходили с каждым выдохом. Я просто смотрел в равнодушное голубое небо и молился. Не о спасении. Я молил только об одном: «Господи, сделай так, чтобы я отключился раньше, чем меня начнут добивать. Пожалуйста. Я не хочу больше чувствовать эту боль». Меня спасла не тактика. Спасла чистая, страшная случайность.