У парней из соседнего подразделения в полукилометре оттуда был жесткий замес. Было мног...
У парней из соседнего подразделения в полукилометре оттуда был жесткий замес. Было много трехсотых. Двое пацанов пешком возвращались назад, к своей точке, за носилками — не на чем было тащить своих тяжелых. Они не должны были идти через это поле, это был смертельный маршрут, но они рисковали, чтобы успеть спасти своих. Они увидели столб дыма от сгоревшей багги. Подумали, вдруг кто-то выжил. Я помню только, как надо мной наклонилось чье-то замазанное сажей лицо. Чужой боец. Он посмотрел на меня, на то, во что превратилось мое тело, на то, что осталось от багги, и тихо, с ужасом сматерился: — Сука… Брат, ты как?! Ты живой?! Сюда! Тут наш! Живой, сгорел весь, но дышит! Они забыли про свои носилки. Они срезали с меня остатки тлеющей формы, заворачивали в какое-то термоодеяло, тащили на руках, спасая незнакомого им человека. Я отключался, приходил в себя от собственной волочащейся ноги, снова проваливался в небытие. Сейчас я в госпитале. Вокруг белые стены. Тихо. Пахнет лекарствами. Врачи говорят, что я буду жить. Соберут лицо, пересадят кожу, подлатают ноги. Говорят, мне невероятно повезло. Родился в рубашке. Они не понимают. Я гляжу на потолок и смотрю в белизну. Капельница капает: кап-кап. А в ушах рев мотора и этот крик: «Мира, брат! Проскочили!» Я остался жить. А Молот остался в том поле. Молот, от которого не осталось даже горсти земли, чтобы похоронить. И эта мысль жжет меня сильнее, чем тот огонь, что сожрал мою кожу. Навсегда. Записки Бойца.....