⬅️ (продолжение)
⬅️ (продолжение) В этот момент он не был мальчишкой. Он был мужчиной, который принял решение, стоившее ему жизни — прежней жизни. Его плечи расправились. В глазах, обычно скрытых под челкой, теперь стоял спокойный, твердый блеск. — Я больше не буду играть эту музыку. И я больше не буду врать, что смерть — это красиво. Смерть — это смрад, Селена. А я хочу жить. Он повернулся к ней всем корпусом. Взял ее за плечи. Его руки были горячими, сильными. Он держал ее крепко, но бережно, как держат человека над пропастью. — Я уезжаю. Сегодня. Сейчас. — Куда? — прошептала она. Губы ее побелели. — Есть монастырь. На севере. Там скит. Им нужны рабочие руки. Мне нужно... — он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не спугнуло бы ее, — мне нужно вымыться. Изнутри. Селена смотрела на него, и зрачки ее расширились от ужаса. Она видела, что он не шутит. Это был не пьяный бред, не депрессия. Это была Сила. Сила, которая пугала ее, потому что требовала перемен. — Ты... в монахи? — она попыталась усмехнуться, но вышла гримаса боли. — Решил спасти душу? А как же мы? Как же музыка? Влад, это предательство! — Предательство — это то, что мы делаем сейчас, — твердо сказал он. — Мы убиваем себя и тех, кто нас слушает. Поехали со мной. Это прозвучало как приказ и как мольба одновременно. — Там нет клубов. Там нет этой дряни, — он кивнул на ее сигарету. — Но там есть настоящее. Я знаю. Я чувствую. Поехали. Я не оставлю тебя, если ты сама захочешь спастись. Селена дернулась. Ее пальцы, унизанные серебряными кольцами, судорожно вцепились в лацканы его куртки, словно она хотела ударить его и обнять одновременно. В ней боролись две природы. Одна — живая, женская, любящая, которая хотела пойти за ним хоть на край света, хоть в келью, лишь бы быть за его широкой спиной. Другая — гордая, обиженная, привыкшая к легкой жизни и аплодисментам. Гордыня победила. Потому что гордыня всегда громче. — Пошел ты! — она оттолкнула его. Сильно, в грудь. — Святоша! Иди молись! А я... я звезда! Я останусь! Она кричала это, чтобы заглушить голос совести. Она видела, каким красивым и страшным он стал в своей правоте. И эта его чистота жгла ее, как огонь. — Как знаешь, — Влад не пошатнулся. Он не стал уговаривать. Не стал унижаться. Мужчина предлагает путь, но не тащит по нему на аркане. Он поднял кофр. Закинул его на плечо. — Если поймешь, что задыхаешься... ты знаешь, где меня искать. Он развернулся и пошел. Не оглядываясь. Его шаги по мокрому асфальту звучали тяжело и ритмично. Селена осталась одна под мигающим фонарем. Дождь усилился, смывая с ее лица косметику, превращая "звезду" в промокшую, одинокую девчонку. Она смотрела ему в спину, и ей хотелось завыть, но она лишь достала новую сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонек осветил пустоту. Скит встретил его не утешением, а молотом. Здесь, среди вековых сосен, упирающихся кронами в низкое северное небо, не было места сентиментальности. Здесь была работа. Тяжелая, грубая, мужская работа, от которой ладони покрывались каменной коркой, а спина гудела, как натянутый трос. Влад не прятался. Он строил. Он колол дрова для монастырской котельной. Топор в его руках взлетал и падал с ритмичностью метронома. Металл вгрызался в сучковатую плоть березы, щепки летели в стороны, пахнущие морозом и живицей. Влад выдыхал пар. Он стал шире в плечах, борода, которую он отпустил, сделала его лицо строгим, почти иконописным, но лишенным елейной мягкости. Это было лицо воина, который сменил меч на плуг, но не забыл, как держать строй. Монахи — молчаливые, в пропыленных подрясниках — не лезли в душу. Они видели: парень не бежит от мира, он кует себя заново. Он искал стержень, который не сломается от первого ветра. Гитара лежала в углу кельи, в черном чехле, похожая на зачехленное орудие. Влад не прикасался к ней три месяца. Он ждал. Ждал, когда из его пальцев выйдет суетливый бес тщеславия. И однажды ночью это случилось. ➡️ (продолжение следует)