ЧЕРНАЯ ТУШЬ НА ЕЁ ЩЕКЕ, КОТОРАЯ СИЯЛА ЯРЧЕ ВСЕХ СОФИТОВ МИРА
ЧЕРНАЯ ТУШЬ НА ЕЁ ЩЕКЕ, КОТОРАЯ СИЯЛА ЯРЧЕ ВСЕХ СОФИТОВ МИРА Они ждали «мяса» и крови. Влад вышел в тишине и ударил по струнам. Он пел не для толпы, а для той, кто плюнула ему в спину. И тогда она сделала шаг... *** Всё началось не со звука. Всё началось с вибрации. Низкий, утробный гул бас-гитары прошел сквозь подошвы тяжелых ботинок, поднялся по берцовым костям и ударил в диафрагму тупым, чугунным кулаком. Влад стоял на краю сцены. Ему было двадцать. Возраст, когда человек либо ломается, либо закаляется в сталь. Он не ломался. Он стоял широко расставив ноги, как капитан на мостике тонущего корабля, и смотрел в зал. Прожекторы били в глаза ядовитым, химическим ультрамарином, превращая лица людей внизу в синюшные, дергающиеся маски. Влад ударил по струнам. Медиатор высек скрежет — мощный, агрессивный рифф, от которого, казалось, должны были лопнуть капилляры в глазах. Но внутри Влада в этот момент царила ледяная, абсолютная трезвость. Он играл безупречно. Его пальцы, привыкшие к жесткому калибру струн, летали по грифу, выжимая из инструмента всю ярость, на которую тот был способен. Толпа ревела. Они тянули к нему руки, потные, жадные, требующие еще больше тьмы, еще больше отчаяния. Раньше он упивался этой властью. Раньше он думал, что этот грохот и есть жизнь. Но сегодня, глядя на потное лицо парня в первом ряду, который бился в конвульсиях экстаза, Влад вдруг почувствовал тошноту. Не физическую. Это была тошнота духа. Он вдруг увидел всю эту сцену со стороны, глазами взрослого, трезвого человека, попавшего в палату к буйным. «Что я делаю? — пронеслась мысль, холодная и острая, как скальпель. — Я кормлю их гнилью. А они едят и просят добавки». Он перевел взгляд. У правой колонки стояла Селена. Она была красива той страшной, надломленной красотой, какую имеют цветы, выросшие на пепелище. Короткая кожаная куртка, рваные джинсы, густо подведенные глаза. Она смотрела на него с обожанием. Она кричала слова его песни — песни о том, что «солнце сгнило» и «выхода нет». Влад увидел, как на ее тонкой шее бьется жилка. Как судорожно она сжимает пластиковый стаканчик с дешевым пивом. Она верила ему. Она верила каждому его слову. И именно он, Влад, был тем, кто вел ее в эту яму, убеждая, что яма — это дворец. Он доиграл концерт на автопилоте. Тело работало, мышцы сокращались, но душа уже вышла из этого зала и стояла снаружи, на свежем воздухе. ...Они вышли через сорок минут. Осенняя ночь навалилась на город мокрой, тяжелой тушей. Фонари отражались в асфальте мутными пятнами, словно масло в воде. — Ты был богом сегодня! — Селена повисла у него на локте. От нее пахло табаком и сладкими, приторными духами, но сквозь этот запах пробивался другой — запах детской, незащищенной кожи. — Влад, ты видел, как они орали? Мы их порвали! Она пыталась заглянуть ему в глаза, ища там привычного одобрения, привычного огня гордыни. Но Влад молчал. Он остановился у края тротуара. Поставил кофр с гитарой на мокрый бетон. Жест был спокойным, весомым. Так ставят точку. — Селена, — сказал он. Голос его был низким, ровным, без той истеричной хрипотцы, которой он давил на связки во время пения. — Посмотри. — Куда? — она непонимающе моргнула, улыбка начала сползать с ее лица, как плохой грим. — Вниз. В лужу. Она посмотрела. В черной воде плавал размокший окурок и отражалась неоновая вывеска ломбарда. — И что? — Это мы, — сказал Влад. Он не жаловался, он констатировал факт, как врач ставит диагноз. — Мы с тобой. Грязь, окурок и чужой, мертвый свет. — Ты чего, Влад? — она отпустила его руку. В ее голосе зазвенела тревога — та самая, животная, когда чувствуешь, что вожак стаи вдруг стал чужим. — Опять твоя философия? Пойдем, ребята ждут... — Я не пойду, — он выпрямился. ➡️ (продолжение следует)