Андрей замер.
Андрей замер. Слова ударили больнее, чем крик заведующего. — Христос, когда торговцев из храма гнал, столы переворачивал — Он кротким был? — продолжал отец Феофан, понизив голос. — Был. Потому что в Нем страха не было. Он за правду стоял, за святыню. А ты подлость своим молчанием покрывал и думал, что Христу служишь? Да ты соучастником их воровства был, Андрей. Твоим «смирением» начальник себе карман набивал, а сменщик грех свой глубже закапывал. Кому от твоего молчания польза вышла? Душе твоей? Так вон она у тебя — вся черная от невысказанного яда. — Что же делать, батюшка? — прошептал Андрей, чувствуя, как по щекам, наконец, поползли горячие, стыдные слезы. — Что делать… — священник вздохнул, достал из кармана полинялый носовой платок, вытер пальцы. — Благодарить Бога, что проснулся. Гнев твой сейчас — не от беса. Это душа твоя задыхаться начала и воздух ртом схватила. Человеком быть учись. Не тряпкой, об которую ноги вытирают, а человеком, в котором образ Божий есть. На зло злиться надо, Андрей. Не на начальника твоего несчастного — его Господь и без тебя управит, — а на ложь. Имей смелость сказать: «Здесь неправда, и я в ней не участвую». Вот за это отвечай. А грех злопамятства не расти. Иди с миром. Андрей вышел из храма. Ночь была морозной, лужи схватило тонкой стеклянной коркой, хрустевшей под подошвами. В груди всё еще горело, но это уже не был удушливый чад пожара. Это был холодный, чистый огонь. На следующий день он пришел на склад за расчетом. Колька стоял у ворот, курил, пряча папиросу в рукав. Увидев Андрея, он дернулся было спрятать глаза, но Андрей подошел прямо к нему. Он не ссутулился, не опустил плечи, не стал угодливо улыбаться. — Здорово, Коля, — сказал он негромко. — Здорово… — буркнул сменщик, переминаясь с ноги на ногу. — Ты это… слышь, Андрюх, Петрович сдурел совсем. Я ж не думал, что он на тебя… — Ты знал, — перебил Андрей. Без крика, без злости — просто кладя слова, как тяжелые кирпичи. — Ты знал, Коля, и промолчал. Бог тебе судья. Но больше за твои фокусы я платить не буду. Колька опешил, поперхнулся дымом и ничего не ответил. В конторе Валерий Петрович швырнул ему трудовую книжку и жалкие остатки расчета. — Катись. Чтоб ноги твоей в этом районе не было. Сдохнешь под забором. Андрей взял серую книжечку, пересчитал купюры, не торопясь убрал их в потертый бумажник. Потом посмотрел прямо в одутловатое лицо заведующего — спокойно, в упор, туда, где заплыли мутные, испуганные зрачки. — Всего вам доброго, Валерий Петрович, — сказал он. И вышел, аккуратно прикрыв дверь. Три недели прошли в полусне. Он ел овсянку на воде, экономил каждый коробок спичек, ходил по объявлениям. Ему отказывали: возраст, нет связей, вид помятый. Дважды ему предлагали работу с «испытательным сроком без оформления» — раньше он бы согласился, уцепился за соломинку, но теперь он сразу разворачивался и уходил. Он учился говорить короткое, твердое слово «нет». Сначала оно царапало горло, словно сухарь, но с каждым разом выговаривалось всё легче. К середине декабря он устроился на базу стройматериалов за окружной дорогой. Работа была тяжелее прежней: цемент в мешках по пятьдесят килограммов, доски, кирпич. Руки в кровь стирались о шершавую, словно наждак, бумагу упаковок. Но здесь верховодил бригадир — хромой мужик из бывших военных по фамилии Седых, не терпевший ни пьянства, ни попыток переложить работу на чужие плечи. В первый же месяц один из молодых грузчиков, наглый парень с золотой фиксой, попытался свалить на Андрея остаток разгрузки щебня перед самым концом смены: — Слышь, дед, докидай, а? Мне к девке надо. Ты ж всё равно бобыль, спешить некуда. Андрей оперся на черенок совковой лопаты, вытер пот со лба рукавицей и посмотрел парню прямо в переносицу. — Твоя смена, парень. Докидаешь сам. Тот окрысился, шагнул ближе: — Ты чё, борзый самый? ➡️ (продолжение следует)