ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК
ПОСЛЕДНИЙ БРОСОК (Ревущий зал требовал метнуть клинок в девушку, принимая смертный ужас мастера за цирковой трюк) Ярусы улюлюкали, требуя броска, а директор в панике вжался в кулисы. В руке мастера леденела тяжелая сталь, и перед глазами двоилось белое платье. Липовый щит за двадцать лет сделался шершавым, точно старое корыто в людской: весь в темных крестообразных зазубринах, расколотый по краям, он пах не то прелой смолой, не то застарелым конским потом. Виктор знал на этой доске каждую жилку. Знал, как поведет сталь, если клинок угодит в плотный свилеватый сучок повыше правого плеча, и как мягко, сыро чавкнет податливая древесина возле самого виска. О нем писали в губернских ведомостях с тем балаганным почтением, с каким поминают ярмарочных великанов: «Мастер Корбут кладет двенадцать тяжелых клинков в полвершка от живого тела, не задев ни единой нити на платье». И Виктор носил эту славу так, как стареющий холостяк носит парадный вицмундир — с показной небрежностью, за которой прячется ревнивая, въедливая гордость. За двадцать пять лет на манеже он ни разу не пустил чужой крови. Ни единой капли. Этим он гордился больше, чем золотыми карманными часами на цепочке, подаренными в Саратове, больше, чем сборами, больше, чем собственным именем на кривых печатных афишах. А потом в пальцах поселилась усталость. Она приходила исподволь, к сорока двум годам, сырыми волжскими ноябрями, когда парусиновый купол цирка набухал ледяной водой, а зрители в нетопленых ярусах сидели в тулупах и пар изо ртов стоял густой, как в бане. В суставах по утрам ныло, сухо похрустывало плечо, и нож, прежде казавшийся продолжением собственных натянутых жил, вдруг становился просто куском полированного немецкого железа — тяжелым, холодным, норовящим выскользнуть. Чтобы прогнать эту сырость из локтей, Виктор стал заглядывать до третьего звонка в буфетную за кулисами. Сперва хватало крошечной чарки горькой померанцевой: кровь словно бы оттаивала, в груди делалось шумно и тепло, а манеж казался шире. Но со временем чарка стала полустаканом, а тепло сменилось мутной, упрямой дерзостью. Ему стало казаться, что трезвость — удел ремесленников, а настоящий артист должен лететь над пропастью с закрытыми глазами. Беда подошла неслышно: в октябре, в одну из ненастных суббот, нож пошел чуть косо — всего на толщину ногтя. Он не воткнулся, а лишь чиркнул, содрав кожу на мочке уха ассистента Кости. Костя — безответный, худой парень из мещан, служивший у Корбута четвертый год, — только дернул подбородком и прижал к уху ладонь. Между пальцев лениво просочилась темная капля. Зал замер на долю секунды, а затем взорвался бешеным, захлебывающимся воем: сытая публика решила, что Корбут нарочно подрезал кожу, чтобы показать запредельное, дьявольское бесстрашие. В партере орали: — Браво! Вот это черт! Вот это глаз! Только за кулисами, когда Костя сел на перевернутый ящик из-под овса и тихо, по-бабьи всхлипнул, пачкая платок, директор цирка, тучный обрусевший немец Шульц, налетел на Виктора. — Ты пьян, скотина, — свистящим, страшным шепотом сказал Шульц, тыча пальцем в грудь Корбута. — Ты мне манеж в полицию превратишь? Смертоубийство устроишь? Вон! Чтоб ноги твоей на помосте не было. Костя, марш к фельдшеру! Виктора отстранили. Целых три недели он просидел в своей каморке на постоялом дворе, глядя в мутное окно на серые заборы. Деньги таяли. Слышно было, как по вечерам в цирке гремит турецкий барабан, как публика визжит под куполом, когда гимнасты крутят сальто, но на манеже зияла пустота: мальчишка-жонглер ронял булавы, а силач, рвавший цепи, не давал того сладкого, леденящего ужаса, ради которого обыватель платит гривенник. Касса Шульца захирела. В начале четвертой недели директор пришел сам. Сел на шаткий венский стул, долго сопел, разглядывая свои стоптанные штиблеты, потом вынул из кармана папиросу и буркнул: ➡️ (продолжение следует)
Канал в каталоге Максиметера
6 361 подписчиков · Религия