СА

Святой Афон Паломнический центр

Религия · 5 ноября 2026 г.

Открыть канал в MAX

⬅️ (продолжение)

⬅️ (продолжение) — Костя вернется. Я ему накинул полтинник в неделю. Завтра выходишь. Но если я хоть дух от тебя почую… Он не договорил, махнул пухлой рукой и ушел, хлопнув дверью. А Виктор остался стоять посреди комнаты с колотящимся сердцем. Вместо стыда его затопила злая, темная радость: «Без меня — никуда. Незаменим. Плюнули, да назад позвали». Эта слепая гордыня была опаснее любого вина. Она нашептывала, что судьба бережет его особо, что законы человеческой немощи над ним не властны. И когда он вернулся, на первом же вечернем представлении в ложе у барьера сидела Софья. Ей было едва ли двадцать. Дочь местного провизора, круглолицая, с тонкими девичьими запястьями и наивным взглядом чистых серых глаз, она не пропускала ни одного его выхода. С ней всегда сидели две двоюродные сестрицы в гимназических пелеринках; они испуганно закрывали лица веерами, а Софья смотрела на Виктора прямо, не мигая, с тем восторженным, замирающим благоговением, с каким институтки глядят на заезжих трагиков. Она не знала Виктора Корбута — не знала его прокуренной конуры, его тяжелого утреннего похмелья, его брани на конюхов. Она видела героя в черном бархатном колете, повелителя молниеносной стали, рыцаря, играющего со смертью. Виктор знал об этом ее чувстве. Иногда перед выходом он нарочно поправлял пояс так, чтобы встретиться с ней взглядом, и Софья вся вспыхивала нежной, стыдливой краской. Это обожание льстило ему, как редкое заграничное вино, делая его походку еще более развязной, а улыбку — снисходительной. В тот вечер в цирке было не продохнуть. Шел бенефис укротителя, зрители набились на галерку до самого брезента. В антракте Виктор, невзирая на запрет Шульца, прокрался в буфетную и выпил две большие рюмки очищенной. В голове шумело приятно и легко; казалось, он не идет по настилу, а плывет над опилками. Номер шел безупречно. Костя стоял у доски, привычно опустив плечи и глядя в одну точку над головами зрителей. Ножи глухо впивались в дерево, образуя вокруг парня ровный стальной забор: вжик — тук, вжик — тук. Зал ревел. Медный оркестр надрывался, выдувая марш из помятых труб. Когда Костя шагнул от щита и поклонился, Виктор почувствовал, как хмель толкнул его в самую макушку. Ему показалось мало этих аплодисментов. Захотелось чего-то огромного, небывалого, чтобы весь город завтра только о нем и говорил. Он картинно крутанул на ладони тяжелый кинжал с наборной костяной рукоятью, шагнул к барьеру и, перекрывая шум толпы, крикнул в полутьму ярусов: — Ну что, господа почтенные! Кто из вас посмелее? Есть мужчина в зале, который не побоится встать на место ассистента? Он ждал хохота, криков, неловкого шевеления в первых рядах. Ждал, что чиновники и купцы начнут прятать глаза, признавая свое малодушие перед его мастерством. В ложе щелкнул медный крючок дверцы. Софья поднялась со своего стула. Сестрицы вцепились в ее муфту, залопотали что-то испуганными голосами, но она мягко отвела их руки. На ней было платье из тонкого шелка цвета топленого молока и широкая лента в каштановых волосах. Лицо ее было белым, но в глазах светилась такая безграничная, святая вера, что у Виктора внутри словно лопнула туго натянутая струна. Она перешагнула барьер и пошла через манеж. Опилки глушили шаги. Зрители затихли — сперва недоуменно, потом с тем жадным, нехорошим любопытством, которое охватывает толпу при виде чужой беды. Софья подошла к липовой доске, повернулась к залу, прижалась лопатками к зазубренному дереву и спокойно раскинула руки. — Бросайте, Виктор, — сказала она. Голос ее не дрогнул. Виктора обдало морозом — от затылка до самых пят. Хмель не ушел, но он мгновенно превратился в тяжелый, ядовитый свинец, застрявший в грудине. Перед глазами поплыли серые мушки. Воздух в цирке вдруг сделался густым, сквозь него очертания доски двоились, колыхались, точно отражение в рябой воде. ➡️ (продолжение следует)