Рубеж шестнадцатого и семнадцатого веков в мировой военной истории был временем удивите...
Рубеж шестнадцатого и семнадцатого веков в мировой военной истории был временем удивительного и опасного модного приговора. Порох уже вовсю гремел на полях сражений, выбивая из седла тяжелых рыцарей, но сталь, перья, шелка и традиционная гордыня еще категорически отказывались сдавать позиции без боя. Получился потрясающий парад военных контрастов из восьми держав, где каждый решал вопрос выживания под пулями по-своему. На Руси в этот период балом правил стрелец. Одетый в длинный суконный кафтан и отороченную мехом шапку, он нес на себе сразу две эпохи. В одной руке у него была тяжелая фитильная пищаль, а в другой — внушительный бердыш в форме полумесяца. На практике этот массивный топор служил не только для того, чтобы рубить обнаглевшую кавалерию, но и выполнял роль подставки-сошки под тяжелый ствол при стрельбе. На груди у стрельца обычно болталась берендейка с деревянными трубочками, в народе прозванными за их количество двенадцатью апостолами, где хранились отмеренные дозы пороха на каждый выстрел. Удобно, пока случайная искра не решит устроить владельцу досрочный фейерверк. По соседству, в Османской империи, на поле выходил грозный янычар. Элитный пехотинец султана красовался в высоком белом войлочном колпаке берке с длинным хвостом, свисающим назад. Считалось, что эта полоса ткани символизирует рукав дервиша Хаджи Бекташа, благословившего корпус, хотя со стороны это выглядело как роскошная попытка защитить шею от зноя и сабельных ударов. Вооружен он был восточным мушкетом и изогнутым ятаганом с обратным изгибом клинка. Ятаган янычары особенно полюбили после того, как им запретили носить в мирное время мечи: изворотливые гвардейцы заявили, что ятаган — это не оружие, а просто большой столовый нож, которым исключительно удобно резать хлеб и баранину. В Речи Посполитой в это же самое время не признавали полумер и делали ставку на крылатых гусар — пожалуй, самую эффектную и пугающую тяжелую кавалерию своего времени. Гусар зажимал под мышкой длинную полую пику, способную проткнуть сразу нескольких пехотинцев, а за его спиной на железной кирасе крепились деревянные рамы с перьями хищных птиц. Споры о том, зачем им крылья, идут до сих пор: одни говорят, что перья свистели на полном скаку и пугали вражеских коней, другие утверждают, что они спасали спину от татарского аркана. Но важнее всего было другое: когда лавина закованных в железо людей с огромными орлиными крыльями неслась на тебя галопом, психологический эффект был настолько сокрушительным, что многие полки обращались в бегство задолго до удара пик. На другом конце света, в Японии, 1600 год стал эпохальным: именно тогда в великой битве при Сэкигахара самураи решили судьбу страны на следующие два с половиной века. Самурай этого периода — шедевр лакового и пластинчатого искусства. Он облачен в доспех тосэй-гусоку, созданный специально с учетом того, что пули аркебуз-танэгасима стали пробивать старые благородные латы. На голове красуется устрашающий шлем кабуто с рогами или полумесяцем, на лице — маска мэмпо с искусственными усами и оскалом демона, призванная пугать врага и скрывать предсмертную бледность. В руках у него копье яри, а за поясом — верная пара мечей. Самурай искренне верил, что меч — это душа воина, хотя победу при Сэкигахаре во многом обеспечили залпы рядовых крестьян-асигару с огнестрелом. В Европе тем временем царила испанская пехота. Знаменитые терции наводили ужас на весь континент. Испанский солдат в шлеме-морионе с высоким гребнем и железном нагруднике олицетворял концепцию живой неприступной крепости. Терция работала как идеальный механизм, где пикинеры с пятиметровыми копьями прикрывали стрелков с аркебузами и тяжелыми мушкетами. В этом монолите испанцы стояли насмерть, считая позором отступить хотя бы на шаг, а их мрачное упрямство разбивало лучшие армии Европы.