Поздней осенью я ночевал один на глухом карельском озере. Местные его не любили — говор...
Поздней осенью я ночевал один на глухом карельском озере. Местные его не любили — говорили, вода «мёртвая». На третью ночь я пошёл к воде с котелком. Отражение дрогнуло, и из-под поверхности поднялась голова. Бледная кожа, чёрные слипшиеся волосы, а глаза — огромные, с вертикальными зрачками, светящиеся зелёным. Она улыбалась. Слишком широко. Слишком много острых зубов. Она заговорила на чужом языке — щелчки, шипение — но я понимал её кожей, костями. Она звала меня. Обещала покой, тишину, избавление от боли и одиночества. Только воду. Я сделал шаг. Вода обожгла ледяным холодом. И тут из глубины донёсся низкий гул, как удар колокола под водой. Русалка вздрогнула и посмотрела вниз — в её глазах мелькнул страх. Она снова повернулась ко мне. Теперь я увидел настоящую: не деву, а нечто древнее и голодное. Рот открылся — зубы шли в несколько рядов, как у акулы. Она рванулась ко мне. Я побежал. Оглянулся лишь раз: она стояла у кромки воды. Смотрела вслед. И улыбалась. Через месяц, дома, я открыл кран. Из трубы донёсся тот самый гул. А потом — тихий голос: «Ты вернёшься. Вода помнит». Теперь я пью только бутилированную. Но иногда ночью слышу, как в трубах что-то шепчет.