Кто такие луддиты и почему это не ругательствоСегодня «луддит» — это оскорбление. Так н...
Кто такие луддиты и почему это не ругательствоСегодня «луддит» — это оскорбление. Так называют человека, который боится нового и тормозит прогресс. Слово прилетает почти всем, кто скажет хоть что-то против нейросетей. А теперь — кто это был на самом деле. Машина, которой боялись двести лет В 1589 году английский священник Уильям Ли собрал вязальную машину — чулочную раму. Деревянный станок с крючками, который повторяет движения рук вязальщицы, только быстрее. Ли пошёл к королеве Елизавете I просить патент — разрешение зарабатывать на своём изобретении. Королева отказала. Рассказывают, что объяснила так: твоя машина оставит без хлеба моих подданных, которые вяжут руками. История эта дошла до нас в пересказах, но отказ был. И вот что дальше. Прошло больше двухсот лет. Вязальщицы всё ещё вязали. Машина никуда не делась — и мир не рухнул. 1811 год: приходят люди с молотами Графство Ноттингемшир. Идёт война с Наполеоном, торговля встала, товар лежит на складах, работы мало, хлеб дорогой. Хозяева мастерских ставят широкие рамы: на них справится работник попроще и подешевле. И тогда по ночам к мастерским начинают приходить люди с молотами. Ломают станки. Оставляют письма за подписью «Нед Лудд, король». Никакого Неда Лудда, скорее всего, не было — это общее имя, что-то вроде «от лица всех нас». Парламент отвечает быстро. В 1812 году поломку станка делают преступлением, за которое вешают. Один человек в парламенте сказал «нет» 27 февраля 1812 года в палате лордов впервые в жизни берёт слово молодой поэт — лорд Байрон, автор «Чайльд-Гарольда». Он выступает против закона: эти люди не злодеи, у них просто отняли способ прокормить семью. Его не слушают. В январе 1813 года в городе Йорк по луддитским делам казнят семнадцать человек. Четырнадцать из них — за один день. Такой массовой казни в Йорке не было ни до, ни после. А теперь честно про самих луддитов Проще всего сказать: дураки, ломали будущее. Но насчёт своей собственной жизни они не ошибались. Есть цифры, которые посчитали историки экономики. С 1780 по 1840 год выработка на одного работника в Британии выросла на 46% — почти в полтора раза. А реальные заработки за те же шестьдесят лет — всего на 12%. Проще говоря: страна стала заметно богаче, а человек у станка — почти нет. Экономист Роберт Аллен назвал этот отрезок «паузой Энгельса». Пауза — потому что потом всё пошло иначе: с 1840 по 1900 год выработка выросла на 90%, а заработки — на 123%. Работники наконец начали получать свою долю, и даже с опережением. Но пауза длилась шестьдесят лет. Это не «немного потерпеть». Это целая жизнь одного человека — от рождения до старости. И ещё один монах, за триста лет до молотов 1492 год. Немецкий аббат Иоганн Тритемий пишет книгу «Похвала переписчикам». Смысл простой: печатный станок убивает благородное ремесло, книга, написанная рукой, честнее и лучше. Через два года книгу напечатали. В типографии. Иначе бы её никто не прочитал. Справедливости ради: Тритемий не был слепым ненавистником печати — позже он сам писал о ней с восхищением. Он защищал не бумагу против машины, а свой монастырь, свой уклад, свою профессию. Это, вообще-то, и есть главный сюжет. Что из этого следует Молот не остановил ни одной машины. Ни чулочную раму, ни печатный станок. Он решал только один вопрос: кому достанется машина — тому, кто на ней работает, или тому, кто спокойно подождёт, пока молоты уберут. Сегодняшний спор про AI выглядит точно так же. И вопрос в нём — не «разрешить или запретить». Машина уже в комнате, её никто не вынесет. Вопрос в паузе. Сколько она продлится и кто её оплатит. И последнее, честное. Историки до сих пор спорят, что именно закончило паузу Энгельса. Одни говорят: экономика сама доросла — накопился капитал, работников стало не хватать, за них начали конкурировать. Другие: профсоюзы, фабричные законы, всеобщая школа. Скорее всего, и то и другое. Но ни в одной версии пауза не кончилась оттого, что кто-то разбил станок.