Три года ждала дочь из института, а она сказала: „Я уезжаю в Австралию“. Что ответила м... — 20 июня 2026 г. в 09:00:29.409
Три года ждала дочь из института, а она сказала: „Я уезжаю в Австралию“. Что ответила мать — до мураше Три года Вера Павловна вставала затемно. Не потому, что хозяйство требовало — хозяйство-то небольшое: коза Манька да десяток кур. А потому, что боялась пропустить автобус. Тот самый, что раз в сутки проходил через их деревню — глухую, зажатую меж двух лесистых увалов, на самом краю района. Автобус не останавливался тут уже год как, после того как мост через ручей подмыло, но Вера Павловна всё равно выходила к дороге. Мало ли. Вдруг остановится. Она всматривалась в пыльную даль, приложив ладонь к глазам, и губы её беззвучно шевелились. Ждала дочь. Катя уехала в Сыктывкар три года назад — поступать в педагогический. Вера Павловна продала тогда бычка, собрала денег, заняла у сестры. «Выучишься — вернёшься в школу, — говорила она, завязывая узелок на старом платке. — У нас же учителей не хватает. Дети бегают неприкаянные». Катя кивала, глаза горели, и мать верила: вернётся. Куда ж она денется-то? Первый год Катя писала часто. Потом реже. Потом — звонками, короткими, на бегу: «Мам, всё хорошо, сессию сдала, перезвоню». И не перезванивала. Вера Павловна ругала себя: «Чего пристаю к девке? Молодая, жизнь в городе, пусть погуляет». И ждала. Ждала каждое лето. Но первое лето — практика. Второе — подработка. Третье — диплом. И вот — приехала. Автобус остановился у покосившегося столба, и из него вышла Катя. Вера Павловна не сразу узнала дочь — та стала какая-то другая. Стрижка короткая, городская, глаза подведены, одета не по-здешнему. Красивая. Чужая немного. — Мам! — Катя бросилась обнимать, но как-то сдержанно, словно боялась испачкаться. — Дождалась... — выдохнула Вера Павловна и заплакала. Вечером сели за стол. Вера Павловна наготовила: шаньги, рыжики солёные, пирог с брусникой. Всё, что Катя любила с детства. Дочь ела мало, больше рассматривала избу — словно приценивалась. — Ну, рассказывай, — мать подперла щёку рукой. — Как диплом? Когда в школу-то нашу? Я с директором говорила, он место держит... Катя отложила вилку. Помолчала. — Мам, я не вернусь в школу. Вера Павловна замерла. — Я в аспирантуру поступила, — продолжала Катя, глядя в стол. — В Питере. А потом... — она запнулась, — потом уезжаю. По программе обмена. В Австралию. Тишина повисла в избе, густая, как кисель. Только муха билась о стекло. — Куда? — переспросила Вера Павловна. — В Австралию, мам. Это надолго. Может, навсегда. Вера Павловна встала. Подошла к окну. За окном темнело, и в стекле отражалось её лицо — морщинистое, усталое, с поджатыми губами. — Три года, — сказала она глухо. — Три года я каждое утро выходила к автобусу. Каждое утро, Катя. Коза недоеная, огород неполотый — а я к автобусу. Думала: вот приедет, вот заживём. Внуков дождусь. Школа у нас — дети без языка английского сидят, а уж русский-то им кто преподаст?.. А ты — в Австралию. — Мам, ну послушай... — Что слушать-то? — Вера Павловна резко обернулась. — Что ты мне расскажешь? Что здесь жизни нет? Что тут глушь и тоска? Так я эту глушь на себе тащила, пока ты в городе институты заканчивала! Крышу перекрывала, печь перекладывала — всё для тебя! Думала — вернёшься, вместе будем. А ты... Она замолчала. Села на лавку, сложила руки на коленях — большие, натруженные руки с тёмными прожилками вен. Катя молчала. Потом тихо сказала: — Мам, я не могу здесь. Просто не могу. Ты пойми... мне двадцать три. Я хочу видеть мир. Хочу жить по-другому. Разве это плохо? — А кто сказал, что здесь нельзя жить по-другому? — Вера Павловна подняла глаза. — Ты попробовала? Ты хоть день здесь прожила — по-взрослому? Нет. Ты сбежала. Сразу сбежала, не оглянулась. — Я не сбежала, я училась... — Училась... — мать горько усмехнулась. — А я тут одна. С козой. Три года. Ночь прошла в молчании. Катя легла на свою старую кровать, укрылась лоскутным одеялом — тем самым, что мать шила, когда ещё ждала её из роддома. Уснуть не могла. Слышала, как мать ворочается за стенкой, вздыхает.