Скамейка была дамой почтенной, слегка облупившейся и обладала буддийским спокойствием....
Скамейка была дамой почтенной, слегка облупившейся и обладала буддийским спокойствием. За тридцать лет она видела столько «вечных любовей», распадавшихся через пятнадцать минут после покупки мороженого, что могла бы написать диссертацию о хрупкости человеческих клятв. Вечером неё опустилась рухнула Вера, придавив Скамейку грузом тридцати двух лет, невыплаченной ипотеки и вопроса: «Зачем я купила эти неудобные туфли?». Из проезжавшего мимо самоката рвалась дерзкая женская баллада — смесь хриплого джаза и дворового отчаяния. Самокат исчез за поворотом, но песня… осталась. Она застряла в воздухе, как запах дорогих духов в лифте. — Глупость какая, — фыркнула Вера, потирая натертую пятку. — «Лети, моя душа, за белым грузовиком...» Кто пишет такие стихи? Но Скамейка, обладавшая идеальным музыкальным слухом (благодаря вибрациям в чугунных ножках), почувствовала: Вера врет. Правая нога отбивала четкий ритм. Раз-два. Раз-два. Через пять минут Вера достала телефон, вбила в поиск: «песня про грузовик и душу». — Нашла! — обрадовалась она. Скамейка удовлетворенно скрипнула. Вера вставила наушники. — «...И не жди меня на завтрак, я уехала в закат!» — внезапно выдала Вера вслух, сорвавшись на фальцет. Проходившая мимо старушка с пуделем неодобрительно качнула головой. Вера смутилась, но музыка знала и про ипотеку, и про туфли, и про того гада, который не перезвонил в 2014-м. Так казалось Вере... Вера слушала песню пятый раз подряд. На десятом круге наступило просветление. Мелодия — как скамейка, принимает тебя любой: зарёванной, смешной, поющей мимо нот в центре города. И Вера запела не стесняясь. Она подпевала певице, широко улыбаясь, и в этом было столько пережитой грусти , надежды и любви.. ..Вера шла босиком, неся туфли в руках и продолжая мурлыкать под нос: «...за белым грузовико-о-ом». Скамейка осталась остывать под луной. У каждой скамейки своя история, но лучшие истории — те, у которых мелодии, что могут подарить полет.