Доктор филологических наук Петров вышел на балкон с сигаретой. Затягиваясь, он вялым вз... — 18 июля 2026 г. в 09:32:49.183
Доктор филологических наук Петров вышел на балкон с сигаретой. Затягиваясь, он вялым взглядом окинул окрестности. Эфирность состоянию академика добавляли ещё не выветрившиеся пары, коими вчера клубился юбилейный вечер. Ночью пытался пойти дождь. Тужился. Но ничего кроме сита с неба выдавить не смог. Дороги и тротуары к рассвету успели просохнуть. И лишь там, где асфальт был посечен трещинами, сохранились влажные полосы. И теперь эти швы проступали по серому – черным. Они украшали улицу кельтскими узорами. Академик вел взглядом. Восхищался волшебством природы. Узоры были похожи на завитушки на стекле в крещенские морозы. Восхищался и сожалел, что вскоре вся эта красота высохнет. И не успеют ей порадоваться люди. Петров любовался до тех пор, пока взгляд не доехал до дома напротив. И филолог замер. Он стоял на балконе девятого этажа. Сверху хорошо читалось ясно проступающее мокрыми швами тротуара слово. Оно состояло из трёх огромных букв. Первым делом появилось подозрение: это кто-то из хулиганских побуждений написал. Уж слишком большую грамотность проявила природа - три равноудаленные друг от друга, правильной формы буквы. С другой стороны, хотел бы кто написать из смертных, над последней буквой слова он непременно поставил бы знак кратка. Но без этого знака посвящение на асфальте выглядело ещё более зловеще. Поскольку обращалось не к одному лицу, а ко всему человечеству. Раньше писали - "Маша, я тебя люблю" и что-то в этом роде. В крайнем случае - "С добрым утром, любимая". Век скоростей и министерство образования сделали свое дело. Сейчас в одно слово можно вложить все, что пятьдесят лет назад академик Петров написал в школьном экзаменационном сочинении о поэме Маяковского "Хорошо". Это было безобразие. Слово высохнет, но завтра снова польёт. А скоро в школу пойдут дети. Натянув трико и майку, академик вставил ноги в тапочки. Разыскал в нише топор и вышел на улицу. Ум филолога работал прагматично. Если добавить пару линий, слово примет иное значение. Таким способом даже «Москва-Петушки» можно переделать в «Конька-Горбунка». Перейдя дорогу, он стал искать точку приложения. Прицелившись, рубанул среднюю букву посередине. - Очень хорошо, - раздалось за его спиной. Обернувшись, он увидел молодого человека. Форменные брюки, погоны и фуражка с кокардой предлагали целый комплекс ассоциаций. - И, самое главное, ровно как, - похвалил молодой человек. - Вы бы лучше помогли, - раздраженно отозвался филолог. - Здоровый, как конь, а старик рубит. - Старик не рубит, старик жжёт, - фамильярно заметил молодой человек. - Но жжёт не в том месте. Нужно вон там… - он показал, где. - Запятую над последней буквой. - Запятую над буквой? Тебя мама в школу водила? - Вы понимаете, с кем разговариваете? - спросил молодой человек с кокардой. - Я ваш участковый. - А, еще не водила... - сказал Петров и продолжил редактуру. Он любил свежий юмор. В дежурном помещении академика посадили на лавку. В этом помещении о существовании свежего юмора не подозревали. Дежурный сержант стал автоматически писать в протоколе: «Бегал по улице в пьяном виде с топором, приставал к прохожим…». Молодой человек вернулся и протокол переписал. Из текста следовало, что ни к кому Петров не приставал. А просто вышел пьяный из дома и стал вырубать на тротуаре матерщину. Но это меняло только формальную сторону дела. Объективно выходили те же сутки и рубли. Академик Петров потребовал адвоката. Адвоката не дали, дали начальника отдела. - Были на улице? – спросил тот, попутно делая ещё два дела. Был, признался академик. В науке есть такое правило – нельзя отрицать очевидное. Начальник спросил, был ли Петров пьян. Здесь определенности ученый не обещал. Так как всё относительно. Подполковник, если в школе учился, в чем глубокие сомнения, должен это знать. Тогда начальник поинтересовался, имелся ли в этот момент в Петрова топор. Полицейские, они иногда как дети. Словно не понимают, что рубить асфальт без топора невозможно.