Ланжерон — 26 июня 2026 г. в 17:00:00.185
Ланжерон Построил дачу Ланжерон. Было дело. Губернатор все-таки. У моря, конечно. В самом конце будущего парка имени категорически тогда неизвестного Тараса Шевченко. На дачу Ланжерон частенько зазывал Пушкина. Любил декламировать свои стихи да трагедии столичному поэту. А в награду за терпение давал почитать письма, которые писал ему император Александр Павлович. Эх, славные были времена. Прошли, правда. Где та дача? В море сползла. Где та гора по имени Ланжерон, торчавшая хозяйкой над входом в залив? Оползни, оползни… Где геройские батареи, стоявшие высоко и лупившие по англичанам? Где командный пост на даче генерала Лидерса? Бульвар, высотки, пока никаких оползней. Где тот Ланжерон? Хотя… Ланжерон все-таки остался. - Хотите, я вам город покажу? - спросил я как-то одну красивую знакомую. Вышли. - Мы на улице Ланжероновской… - начал я. - Знаю, знаю, - захлопала она в ладоши, - это в честь пляжа названо? Дерибасовская, Оперный, Потемкинская, Дюк… И, конечно, пляж Ланжерон. Гордимся, да! А для нас он был просто пляж. И то нет! Мы и слова такого – пляж – не знали. Ходили на море. С мамами и папами. Мам было больше. Папы не у всех. Потом ходили сами. Довольно долго тайком. Потом, наконец, убедившись, что чада плавают, как рыбы, родители милостивились. Отпускали… Я родился совсем белокожим. На солнце обгорал мгновенно. Становился красным, пугая окружающих. Дома меня мазали сметаной, приговаривая: - Сколько можно говорить, чтоб не лез на солнце? Потом я болел, стонал, то и дело переворачивал подушку, чтоб немного остудить лицо. Еще потом облазила лоскутами кожа. Сейчас легче. Сестра Мила присылает всякие кремы. Намажешься и сиди себе, принимай солнечные ванны. А тогда страдал. И надо же такому произойти, что из всех своих работ больше всего я любил шастанье по пустыне Каракумы вдоль газопроводов. Иногда, правда, приходилось отвлекаться на Кызылкумы и Устюрт. Кавказом еще побаловался. Купались обычно на плитах. Огромных бетонных. С них прыгнешь – и сразу на глубине. И вода почище. Считалось, что на песок ходят приезжие, а на плиты свои, одесситы. Так это? Не так? Искупавшись всласть, то есть почти до синего цвета, падал на подстилку – греться. Солнце припекало, мелкие наглые крабы копошились рядом, периодически пытаясь ущипнуть. Крабы побольше водились на скалках, совсем большие, с царский пятак, уже на скалах, но на пляжах диких. Почему-то, когда лежал на подстилке, всегда сон наваливался. - Обгоришь! – говорили те, кто со мной. - Обгорю… - покорно соглашался я. Дремота такая сладкая. И сквозь сон: - Рачки, рачки, рачки! - Какаруза! Кому какаруза! – это для приезжих. - Пшонка! Пшонка! – это для своих. - Фото снимаю! Фото снимаю! - Морожено! Морожено! - Акамупить! Акамупить! Море, накатывая на плиты и уползая, слегка шипело. И вроде бы качало. Баюкало. - Нет ничего ласковей моря! – думалось. Первый шторм я увидел не на Ланжероне, а в Люстдорфе. Там у нас какое-то время дача была. Метров тридцать от моря. На обрыве. Спустился вниз по тропинке и… умываться подано. Скатился вниз, умылся, поплавал, повалялся на спине, глядя на небо, и на берег, и домой завтракать. Однажды море встретило меня ревом. Встретило? Скорей, не подпустило. Берега, широкого песчаного берега не было. Мутная вода подымалась чуть не над головой и падала вниз. Неумолимая такая. Вместе с водой падали какие-то обломки, камешки. Но страшно было даже не это. Берег, сухой, теплый, надежный берег медленно и неумолимо сползал в воду. Я подался назад. Вода, если ЭТО можно было назвать водой, не догоняла меня. Просто тропа, по которой я отступал, исчезала за спиной. Шторм на Ланжероне совсем другой. Волны, вспрыгивая и роняя белые парики, накатывают на плиты. Вот одна из них, самая большая, накатив, поднимает стену воды и брызг. Стена рушится . Плеск, шорох, шипение. И камни, довольно увесистые, принесённые волной, летят в немногих зрителей. Летом штормы – шторма, как говорят у нас, – нечасты. А под зиму обычны.