Я любил ходить на Ланжерон в ноябре, когда небо налито свинцом и спускается почти к скл... — 26 июня 2026 г. в 17:00:00.344
Я любил ходить на Ланжерон в ноябре, когда небо налито свинцом и спускается почти к склонам. Верней, не так. Я любил пешеходную тропу от Ланжерона до Аркадии, гуляя по которой так хорошо думается и сочиняется. Шторм всегда привлекал, и я спускался к пляжам, чтоб полюбоваться водой. Редкие гуляющие с пониманием оглядывались. Я вдруг понял, что шторм на плитах, к которому привык, сильно отличается от шторма на песчаном Ланжероне, а тот, в свою очередь, совсем иной, чем в Отраде, где скалки тогда чередовались с ровным берегом, где между Лермонтовкой и Отрадой ржаво торчал в воде заброшенный буксир. Волны лупили в него с особой яростью. Буксир содрогался, его шатало, скребло, давило… А на песок волны накатывали спокойней. Они как бы соревновались, какая волна дальше забежит. И шипели, и бранились, разозлясь и проиграв. Волны всегда проигрывают, ибо вслед за одной обязательно будет другая. Больше, меньше, какая разница? Но есть, есть нечто пострашнее шторма. Мертвая зыбь. Это когда волны на берег не накатывают, а подымаются и опускаются равномерно, как дыхание. Мало кто мертвую зыбь выдержать может. Я не выдержал. Это меня и спасло. Уговорил я Витьку-быка взять меня на рыбалку. Лет четырнадцать мне было. Взрослый. А Витька только-только откинулся – из тюрьмы на свободу вышел. В большом авторитете был. Водиться с таким лестно и перспективно. - Ладно! Беру! – сказал вечером Витька. – Мелкой услугой отплатишь. - Какой? - Потом скажу… Утром он разбудил меня свистом. Я выскочил во двор. Витька на рыбалку собрался не один. С ним был хлопец лет тридцати, как Витька. И тоже в наколках. - Глеб! – представился он. И мы отправились в путь. Парк, арка, спуск, плиты, пункт проката… А на море была мертвая зыбь. - Пацан выдержит? – спросил Глеб. - Куда денется? – усмехнулся Витька. Вышли. Метрах в ста от берега встали на якорь. Не клевало… Ну, совсем не клевало… Зато стало мутить. Лодка равномерно поднималась вверх-вниз. Витьке хоть бы что! Сидит на банке, курит свой Памир. - Подойдем к берегу через часок, - говорит он, - сядешь на весла и будешь лодку на месте держать. А мы на берег прогуляемся, пару приемников сшибем и назад. Будешь в доле! Тогда только-только появились миниатюрные японские транзисторы. Размером с пачку сигарет, они ловили все! И голоса, и настоящую музыку. Чудо! Мечта! И вдруг до меня дошло, что приемнички просто украдут, а я буду соучастником. Отказаться? Я представил себе, что со мной сделает Витька и стал прощаться с жизнью. Но не успел. Потому что пришлось склониться над бортом. - Ты что? - Травит… - спокойно сказал Глеб. – Уболтало салаку. - И что с ним теперь делать? – растерялся Витька. - Кинь за борт! - Еще потопнет… - Ну и что? А мне было все равно. В дополнение навалилась головная боль. В несколько гребков направил Витька лодку к берегу. Когда до него оставалось метров пятьдесят, Витька скомандовал: - Плыви, малый! И рот зашей! А то урою! Как был – в шароварах и майке – перевалился за борт и поплыл. Стало чуть легче, но когда я лег на спину отдохнуть, стало снова укачивать. Не помню, как выбрался на берег. Рухнул на песок. Навалилось что-то вроде сна. Когда очнулся, солнце было в зените. Встал. Тело горело. Отряхнув песок, собрался домой. Покачивало. Потом прошло. Зато обнаружилось, что тапочки остались в лодке. - Дешево отделался! – решил я, отправляясь домой босиком. Больше во дворе Витька меня не замечал. Вроде, и вправду отделался. В следующий раз на рыбалку пошел нескоро. И то с условием ловить с берега. Везло. Притащили домой полные куканы бычков. Понравилось. Стали ходить регулярно. Ловили с причала для катеров, но лучше ловилось со скалок за песчаным пляжем. Не доходя до Лермонтовки на скалы перед Отрадой ходили. В принципе, улова хватало. Мы ж не торговать! И еще одно привлекало на рыбалке – мидии! Отрыбачив и оставив куканы в воде, срезали, кто сколько мог, тину с мидиями со скал. Потом выдирали мидии из тины, мыли их, как следует. Ну, чтоб без песка.