Томное одесское лето, такое лето, которое может быть только в Одессе.
Томное одесское лето, такое лето, которое может быть только в Одессе. Окна нараспашку с ночи, потому что ночи такие же, как лето — томные, со звуками цикад и запахом акации, разбавленным запахами одесской кухни. Одесская кухня начинает свой нелегкий труд в шесть утра и заканчивает за полночь. На этой кухне решаются мировые и местные проблемы. Обсуждается все — от того, как сыграл «Черноморец», до Суэцкого кризиса, и что брать с собой ТУДА, и что пропустят, и что это таки будет стоить. Как пахнет одесская кухня, так это, скажу я вам, — отдельная тема. О, эти запахи юга, неповторимые и такие родные. Где еще так будет пахнуть семечковое масло, как в Одессе. Если вы скажете, что это подсолнечное масло, то вы не из Одессы. Как пахнут синенькие, запеченные на чугунной сковородке, и лук, пожаренный на настоящем гусином сале, заготовленном на зиму. Боже, какие шкварки мажутся на этот кусок ржаного хлеба, и кто тогда знал за магазинную колбасу. А тазик с салатом из помидоров, огурцов и всего того, чем богат Привоз, заправленный тем самым маслом. Молодая картошечка, политая им же и просыпанная свежим укропчиком, а к ней — свежие котлетки из парной телятинки, потому как холодильники были редкостью, что удивительно, и все закупалось на Привозе или на Новом базаре ежедневно. И потому было наисвежайшее. А штрудель, приготовленный из ничего, а это ничто было — из грецкого ореха, сушеного абрикоса, сливы и теста, замешанного на молоке и масле. Эту песню можно продолжать бесконечно, но и тогда она не будет завершенной, потому как Одесса без покушать — не Одесса. Роза Аркадьевна, крашеная блондинка неопределенных лет в сотню с гаком кило веса, в десять вечера жарит на примусе котлеты. — Розочка, — спрашивает моя бабушка, — а что вы так поздно жарите? — Екатерина Абрамовна, а вдруг завтра война, и я — голодная? А как говорят на этой кухне! А что за язык у этих хозяек, чтоб они были здоровы! С балкона второго этажа дома напротив тетя Аделя кричит моей бабушке: — Катя, шо ты там ложишь до синеньких, шо мой Ленчик уже третий день не ест дома? — Ой, Аделя, я тебя умоляю, ты же знаешь эту Цилю Островскую, что с угол Торговой и Канатной, ну — ту, от которой хромой Лейзер сразу после войны ушел к Мане Волобуевой, которая стоит у кино и торгует газировкой. — Ну? — Ну, так вот она сказала, штоб синенькие имели густой вкус, так их надо чуть полить уксусом. — Хто? — Тю, так Маня же и сказала. — Шоб она подавилась, твоя Маня! — Аделя, а что имеешь к Мане? — Я? — Нет, я. — У меня таки уксус закончился, а Ленчик скоро придет, и шо я ему скажу? Шо у тети Кати синенькие вкуснее, чем у родной матери, по причине уксуса? — Аделя, я тебе уксус налью, но ты помнишь, что ты еще не отдала мне два кило сахара, а Яше не вернула десять рублей за ту пару кур, что он взял для тебя в субботу на базаре. — Катерина Абрамовна, вы еще вспомните, шо мой Наумчик, царствие ему небесное, кушал у вас компот в 39-м и чуть не подавился, или так не было? — Аделя Израилевна, позволю себе заметить, что вы подлый человек и настоящая хайка, чтоб у вас рот замолчал. Все, ссора навеки, и война объявлена по всем правилам дипломатического этикета. Воюющие стороны разошлись в стороны для начала военных действий. С балкона начинает работать тяжелая артиллерия. — Люди, посмотрите на это нахальство! — Мине имеют вспомнить за пару паршивых курей, которые сдохли до того, как их взял в руки этот резник — Сюля. — Это мине вспоминают за сахар, когда у прошлом годе ее муж две недели просидел у моего телевизора за так, и я ему не мешала поесть, когда эта подлюка, его жена, уехала в Хмельник на свой родон. Первый этаж не остается в долгу, и минометный обстрел пытается подавить огонь противника. — Что, чтоб мой Яшенька — и хавал то, что твои поганые руки готовили, да он лучше подавится, но не будет есть с твоих рук. — И вообще, я ему заготовила так, что можно было год, не то что две недели прокормить всю мишпуху.