«Moё восприятие «бабушек» долго было одноклеточным. B лучшем проявлении бабушка – это т...
«Moё восприятие «бабушек» долго было одноклеточным. B лучшем проявлении бабушка – это такая Арина Родионовна, теплая печка, рядом с которой уютно засыпать в стужу. Помимо тепла и уюта она еще и в хозяйстве может пригодиться: вон, классик даже выпивал с нею вместе. Однажды я сидел в гостях у друга детства.Мне тогда было лет двадцать, я оканчивал институт. Мы c ним вспоминали своё советское счастливое голодранство,рассматривая старые фотографии.Я обратил внимание на раритетный альбом, лежавший в глубине ящика. «O, это моей бабушки, ничего интересного», – прокомментировал друг. Я всё же попросил разрешения посмотреть. «Бабуль, можно Олег твой альбом посмотрит?» – крикнул друг. «Да, конечно!» – прилетело обратно из соседней комнаты через коридор.Бабушка жила в той же квартире вместе с родителями друга и с ним самим. Я принялся листать альбом. Ничего выдающегося, обычные желтые листья чьей-то судьбы, как в любом парке по осени, как в любой жизни в старости. Снимки детей, женщин, мужчин,чёрно-белого неба, серого солнца, застывшего навеки моря, горделивых зданий,от которых сейчас и кирпича не найти. Но тут меня зацепили несколько похожих фотографий какой-то девушки. Это была полноценная фотосессия, как бы мы сейчас сказали, такой ретроинстаграм. Девушка позировала в интерьере. На заднем плане мелькали то старый ламповый радиоприёмник, то картины на стенах, то окно с гардинами. Снимки были очень качественные, даже профессиональные, словно с обложки журнала. Возможно, это впечатление возникало от того, что девушка на фото была божественно хороша. Я даже как-то застеснялся её красоты. Мне показалось, что если я посмотрю чуть подольше, то рискую в неё влюбиться (тогда я ещё не был женат, тогда мне ещё было можно). Девушка на пожелтевших карточках улыбалась так, что чёрно-белые фотографии на мгновение становились цветными. Она улыбалась до перехватывания горла, до бабочек у меня в животе. Я поспешил перевернуть страницу. Затем шли ещё какие-то снимки, всё современнее и современнее, а в конце альбома, на последних листах, я уже без труда узнавал бабушку моего друга – на даче, на лавочке, за столом. Я закрыл альбом и вернул его другу. «Интересно, – процедил я из вежливости, – девушка там одна на фото, очень ничего. Родственница ваша?» «A, – протянул товарищ, сразу поняв, о ком я говорю, – ага, родственница. Бабушка моя». Я несколько секунд просидел молча, пока мой чайник не закипел. Я взял альбом у друга обратно, буквально вырвал из рук. Открыл на странице с фотографиями девушки. Перелистал в конец на страницу с фотографиями бабушки. Потом отмотал назад. Затем перемотал вперед. Проделал этот нехитрый мультипликационный трюк ещё пару раз. «Это та же самая бабушка, что и на последних фото?» – задал я один из своих фирменных идиотских вопросов. «Ta же, та же», – ответил друг с интонацией «и тебя вылечат». Я держал в руках альбом, ошарашенный, и внутри меня искрился разорванный напополам шаблон. В этот момент в коридоре раздалось шарканье, и в нашу комнату вошла бабушка. Она принесла нам на подносе чай с пряниками. «Ой, бабуля, да не стоило», – сказал ей друг. Старушка поставила поднос и выпрямилась. Она не сразу ушла, видимо, ей нужно было отдышаться. Ей тогда было уже слегка за восемьдесят. Слышала она прекрасно, а вот ноги слушались плохо, как бы ни пытался докричаться до них мозг. Пожилая женщина смотрела прямо на меня. Мне стало неловко.Я поднял альбом, открытый на eё девичьих снимках, и произнёс вторую идиотскую фразу за день: «A это вы!» Она всплеснула руками, словно увидела привидение, – и улыбнулась.Той самой улыбкой со старой фотографии. И в этот момент кто-то запустил современный голливудский блокбастер со спецэффектами. Бабушка на моих глазах начала рассыпаться на пиксели.Пучок седых волос порвал резинку и разбежался на тысячи чернющих змей. Морщины моментально разгладились,глаза засверкали, точно их протерли от пыли.