Тата, сегодня год, как тебя нет. И я снова и снова жду твоего звонка, чтобы услышать не...
Тата, сегодня год, как тебя нет. И я снова и снова жду твоего звонка, чтобы услышать неизменное: — Юль Николаевна, у тебя урок? Давай перезвоню. Я так хочу, чтобы всё это было ошибка, страшным сном, который сейчас растает. Но нет. Год — это много. Целый год без тебя. А боль не уходит. Она не затянулась, не поблекла — она просто научилась прятаться, чтобы потом накрывать с новой силой, как волна, которая отступает, чтобы ударить еще больнее. Я до сих пор помню ту секунду, когда взяла телефон и услышала на том проводе: «Сердце Вашей Натальи Петровны остановилось». Эти слова до сих пор звучат в голове, как удар колокола в пустой церкви — и от них всё обрывается внутри, будто кто-то выдернул провод из розетки, а ток всё равно продолжает бить. Наша Тата была невероятно сильной женщиной — сильной и сложной, как скала, о которую разбиваются волны, но которая сама никогда не покажет трещин. Ей было так сложно принять свою слабость. Она не хотела, чтобы её видели такой — беспомощной, уязвимой, той, кому нужна помощь. Поэтому она не выходила из дома целых 6 лет, поэтому не хотела переезжать к нам. Весь этот год я кручу в голове те страшные дни, как старую кинопленку, которую невозможно остановить. Сколько дней и ночей я провела в вечном поиске ответов, в бесконечном «почему?» и «а что, если бы...». Я винила нас с мужем за то, что вовремя не позвонили, не проконтролировали. Винила себя за то, что в реанимацию пошла я, а не муж. Винила врача, который сказал, чтобы Лёша приезжал в понедельник, а не в субботу. А в воскресенье её не стало. И мой муж не успел попрощаться с мамой. Это самое страшное — как будто жизнь захлопнула дверь перед самым его носом, и он остался стоять на пороге с протянутой рукой и без ключей к самой важной в жизни двери. Сложно принять, что так было суждено. Но единственное, что приносит мне хоть какое-то облегчение — это мысль, что Тата сама не пустила сына в реанимацию. Она знала, что он не выдержит этого зрелища, не сможет это пережить. Она до конца осталась матерью, оберегающей своего ребенка. Даже там, на границе между жизнью и смертью, она думала не о себе, а о нем. И это — её последний подарок, её последняя тихая, незаметная жертва. Я каждый раз плачу, когда муж говорит, что ему больше некому позвонить, не с кем поспорить, не с кем обсудить Соловьёва… А ещё... вы представляете, мы целый год не были в её квартире. Она стоит пустая, в центре Москвы, в 15 минутах от Кремля. И мы не можем туда зайти. Ни я, ни тем более муж. Просто не можем переступить порог — потому что за этой дверью всё ещё живёт её жизнь, её запах, её тишина. Там всё ещё пахнет нашей Татой, там всё ещё её вещи, её чашка на столе, её халат на гвоздике... Но там нет её самой. Сегодня год. Целый год без тебя. Мы помним. Мы любим. И мы очень скучаем. Так, как скучают по солнцу в полярную ночь. Так, как скучают по воздуху, когда его не хватает. Так, как скучают по маме. Прости нас, Тата, за всё, в чём мы себя виним. Прости за то, что не позвонили. За то, что не уберегли. За то, что не успели. И спасибо тебе. За твоего сына. За твою силу. За то, что ты была в моей жизни. Ты навсегда в моём сердцах.