Мать оставила дочери квартиру, долги и одну запертую комнату. За её дверью не было ни л...
Мать оставила дочери квартиру, долги и одну запертую комнату. За её дверью не было ни любовника, ни тайных денег — только жизнь, о которой дома запрещали говорить — Выбрось, — сказал отец. — От кладовки какой-нибудь. Отец сидел в мамином халате. Отопление не включал: в сентябре, повторял он, топят только расточители. В кошельке Лида нашла квитанции. Каждый месяц мать переводила девять тысяч рублей Инне Павловне Сурковой. Первый перевод был семнадцать лет назад. — Ты знал Инну Суркову? — У тебя завтра поезд. Хватит искать грязь там, где её нет. Лида позвонила по номеру из квитанции. — Наконец-то, — сказала женщина. — Я уже думала, вы не найдёте ключ. Нина просила отдать всё вам. Именно вам, не мужу. За старым хлебозаводом Инна Павловна провела Лиду по коридору бывшего общежития к зелёной двери. — Ваша мама приходила по четвергам. Последние полгода — почти каждый день. — С кем она здесь встречалась? — Ни с кем. Поэтому и снимала. Комната была маленькой: диван, стол, чайник. На стенах висели акварели: мосты, лица в автобусах, отец у окна, сама Лида лет в двенадцать. Она сразу узнала мамину руку. На столе стояла незаконченная картина. Женщина в красном пальто уходила по набережной, а мужчина держал её за рукав. Лицо мужчины мать уже написала. Это был отец. Под холстом лежала папка: «Лиде. Если всё-таки решусь». Мать называла комнату бассейном и возвращалась домой с мокрыми волосами. Фен у раковины доказывал ложь. — Она поступала в училище? — спросила Лида, увидев конверт с выцветшей надписью. — Дважды, — сказала Инна Павловна. — Первый раз не поехала из-за вас. Второй — из-за мужа. В третий решила, что разрешения больше не требуется. В папке были эскизы и расписание автобусов. Нина сняла комнату в двадцати минутах от дома, чтобы делать отложенное. — Почему она не сказала мне? — Боялась, что вы попросите её вернуться. Или начнёте жалеть. На обратном пути Лида поняла: мать перестала ждать разрешения, просто не успела рассказать. Отец показался старым: много лет он считал любовь правом распоряжаться чужой жизнью и теперь не понимал, почему остался один. Ночью Лида сняла картины со стен. Отец не мешал. — Куда ты их? — В Ярославль. Позвоню в галерею. — Она же не успела. — Значит, я успею. Утром перед поездом Лида вернулась в комнату. Инна Павловна уже сняла шторы и свернула ковёр. На столе осталась картина. В папке нашлось начатое несколько раз письмо Лиде. Мать писала о первых красках на пенсию, страхе знакомых в автобусе и часе перед первой линией. Ни одного обвинения мужу. Это злило сильнее перечня обид. Лида отвезла отцу несколько акварелей. Он отказался смотреть, но портрет у окна с газетой не вернул. Через неделю она увидела его в коридоре. — Зачем повесил? — Пусто было. Потом он подсчитал, сколько стоила комната за семнадцать лет, и рядом вывел количество маминых картин. — Сто двадцать три, — сказал отец. — Я не знал, что она столько сделала. На выставку он не поехал, но в день открытия позвонил. Лида включила видео. Отец молча смотрел и попросил показать картину с красным пальто. — Руку мою убрала? — Убрала. — Правильно. Она на картине не держалась. В жизни держалась. Галерея предложила сохранить комнату как мастерскую ещё на год. Лида согласилась платить из денег за проданные работы. По четвергам она приезжала, ставила чайник и разбирала эскизы. Ей хватало стола, за которым никто не требовал отчёта за время. Лида долго смотрела на красное пальто, потом взяла мамину кисть. Руку мужчины она закрасила цветом воды. Женщина теперь шла одна, и впереди у неё оставался весь пустой край холста. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!