Он позвонил в дверь в семь утра и сказал что пришёл чинить батарею. Я открыла в халате ...
Он позвонил в дверь в семь утра и сказал что пришёл чинить батарею. Я открыла в халате и без очков. А через полгода он забрал мои ключи Сантехника вызвала дочка. Она живёт в другом городе, звонит каждое воскресенье и тревожится за меня больше, чем я сама. «Мам, у тебя батарея третью зиму течёт. Я уже нашла мастера. Завтра придёт», — сказала она. Виктор — шестьдесят четыре года, крупный, чуть сутулый, в очках на верёвочке. Разулся, попросил тряпку, лёг на пол и принялся что-то закручивать, а я ушла ставить чайник. Через некоторое время он заглянул ко мне: — Там ещё соединение плохое. Надо бы завтра зайти. — Заходите, — сказала я. Он заходил ещё, а на третий визит я уже машинально поставила на стол две кружки. Виктор был молчаливым. Я всю жизнь прожила с человеком, который говорил громко и много, поэтому его тишина сначала казалась непривычной, а потом стала похожа на свежий воздух. Муж умер пять лет назад после тридцати восьми лет брака. Я до сих пор не знаю, любила ли его в последние годы или просто привыкла. Наверное, это одно и то же. Однажды Виктор спросил: — Вы одна живёте? — Одна. Через неделю он принёс банку варенья. — Жена варила. Много осталось. Не выбрасывать же. Его жена умерла три года назад от рака. Он спокойно сказал об этом, но несколько секунд смотрел на банку. Я долго не решалась открыть варенье. Мы ходили друг к другу: то у него что-нибудь ломалось, то у меня. Он чинил, я кормила. Дочка заметила. — Мам, у тебя голос изменился, — сказала она по телефону. — Нормальный у меня голос. — Ты смеёшься как-то иначе. — Ну и смеюсь. Виктор смешно рассказывает. В феврале я поскользнулась у подъезда. Виктор узнал и пришёл с пакетом. В пакете были картошка, селёдка и хлеб. — Я красиво готовить не умею, — объяснил он. — Но сытно умею. Я рассмеялась. Он улыбался, будто не ожидал, что этот ужин окажется таким важным. И тогда я поняла. Не захотела понимать, но поняла. Через два дня Виктор позвонил. Я открыла дверь, а он стоял на площадке, переминаясь с ноги на ногу. — Тамара, я хотел спросить. Не обижайтесь, если что. — Спрашивайте. — Можно я буду иногда заходить? Просто так. Не по делу. Я думала: господи, шестьдесят один год, халат, гудящие ноги — и вот оно. — Можно, — ответила я. Виктор кивнул и достал мои ключи, которые я дала ему, пока болела нога, чтобы он мог войти. — Тогда верну. Негоже чужие ключи просто так держать. Он положил их на полочку. Я подумала: вот же человек. Осторожный, честный, настоящий. У самой двери он вдруг обернулся. — Тамара… Я ведь специально это соединение не докручивал. Чтобы снова прийти. Сказал тихо. Я закрыла дверь и думала: он три месяца чинил одну и ту же трубу. Именно это меня размягчило — не признание, а маленькая хитрость, в которой было столько надежды. На следующий день я постучала к нему с пирогом. Виктор открыл и молча отступил. Я вошла. Мы пили чай почти молча. Но это была другая тишина — наполненная. В ней не нужно было оправдываться и подбирать слова. В мае приехала дочка, познакомилась с Виктором и спросила: — Мам, он на тебя смотрит как… — Я знаю. — Ты счастливая? — Знаешь, я просто не одна. Вот и всё. Просто не одна. Дочка обняла меня. В августе Виктор спросил: — Может, съедемся? Не обязательно расписываться. Незачем мне идти домой, когда я здесь. Я сняла ключи с крючка и положила ему в ладонь. — Это да? — спросил он. — Это да. И ключи. Он переехал в сентябре. Принёс коробки, инструменты и ещё одну банку варенья. — Последняя, — сказал Виктор. — Тогда открываем, — ответила я. Варенье оказалось черничным. Вкусным. Подпишись на нас, чтобы ничего не пропускать!