Бутылочку крутили снова и снова. Второй оказалась Таня — стройная, с тонкой талией, рас...
Бутылочку крутили снова и снова. Второй оказалась Таня — стройная, с тонкой талией, распущенными волосами и тёмным, притягательным взглядом. Она подошла, не спеша расстегнула верхнюю пуговичку на кофточке, откуда показался красивый рельеф груди, и аккуратно чмокнула его в уголок губ. Девушки завизжали, зааплодировали. А Максим понял: впереди ещё несколько таких кругов. Двух он уже прошёл. Становилось жарко. Он расстегнул ворот рубашки, освободил шею от галстука и снова сел в круг. Очередной поворот — и бутылочка указала на Зинаиду. Она засмущалась, попыталась возразить, но девушки закричали: «Нет-нет, всё правильно! Максим, давай, теперь с нашей Зиночкой целуйся!» Она покраснела, но встала. А у Максима вдруг что-то вспыхнуло в груди. Он почувствовал трепет. Он сам этого хотел. Их губы встретились. Дрожь пробежала по телу. Он понял, что он не один в этом чувстве. Зинаида тоже трепетала. В комнате повисла пауза. Все затихли. Слишком долго они стояли, не размыкая губ. Кто-то крикнул: «А давайте ещё шампанского!» Все подхватили, начали разливать. А они всё стояли, не в силах оторваться друг от друга. Наконец, Максим взял её за руку и медленно провёл ладонью вверх, до самого плеча. Внутри что-то перевернулось. Он понял: это оно. То чувство, которое он всегда боялся. Которое прятал. Которое теперь навалилось — сразу, как он сам и сказал в тосте. Девушки потянули их к столу. Ира подала бокалы и спросила: «За что пьём?» Максим поднял бокал и сказал: «За любовь. Которая сразу вот так вот наваливается. И ты понимаешь, что ты влюблён». В комнате на секунду стало тихо. А потом девчонки дружно зааплодировали. Зинаида стояла рядом, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, и смотрела на него. А он — на неё. И тут девушки словно сговорились. Они набросились на Максима Харитоновича с новой силой — обнимали, целовали, и он даже не заметил, как с него слетел пиджак. Потом рубашка. Кто-то уже расстёгивал ему брюки. Визг, смех, шампанское. Настя придавливала его пышной грудью и томно шептала: «Ах, какой мужчина... Какой мужчина!» Ирочка кружила рядом, поправляла ему волосы и вторила: «Да, такие редко попадаются». А Леночка — губы, бёдра, «хочу». Клубничный крем на его груди. Она облизывает. Он стонет. Она снова мажет. Её язык. Её губы. Он уже не понимает, чьи руки, чьи губы, чей крем. И только Зинаида стояла чуть поодаль, смотрела на всё это и улыбалась. Максим Харитонович пропал. Он стоял посреди этой безумной, хохочущей, визжащей стаи уже без пиджака, без рубашки, с расстёгнутыми брюками и не мог понять: то ли его разбирают на сувениры, то ли он наконец-то попал в рай. Настин пышный бюст придавливал его к стене, и по лбу стекала струйка пота, а в голове билась только одна мысль: «Настоящая ли эта грудь?» Ирочка поправляла ему волосы и шептала: «Такие мужчины редко попадаются. Такие на дороге не валяются. И мне такого!» И только Зинаида стояла в стороне. Улыбалась. Не бросалась. Не отнимала. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё. Максим, уже почти теряя сознание от ласк, пытался найти её глазами. Его тащили на диван, раздевали, гладили, целовали, а он задыхался от удовольствия и вздрагивал, но искал только её. Стонал и звал её. Потому что хотел только её. И вдруг — голос Зинаиды. Резкий удар по щеке. «Встань! Очнись!» Холодная вода обрушилась на него потоком. Он стал хватать ртом воздух. Музыка исчезла. Хохот — тоже. В глаза ударил свет фонарика, кто-то раздвигал ему веки. Он открыл глаза и увидел над собой лица девушек. И её — Зинаиду. Вернее, Зинаиду Михайловну. На кармашке её белого халата висел бейджик: «Психотерапевт, кандидат медицинских наук. Лапочкина Зинаида Михайловна». Все расступились. Он поднялся с дивана, мокрый, ошеломлённый, и никак не мог понять, где он. А её голос звучал и возвращал его к реальности: «Итак, сегодня на практических занятиях мы рассматривали с вами один из непростых случаев — интимофобию. Это страх перед длительными, глубокими эмоциональными и интимными отношениями. Но, как видите, всё это лечится».