Ума и Губернатор не дружат. И, честно, я не жду, что подружатся.
Ума и Губернатор не дружат. И, честно, я не жду, что подружатся. Ума его просто терпит. Они вообще не контактируют. Губер пытается, подходит, зовёт играть, а её это страшно раздражает. Она не понимает, что с ним делать. И играть с ним она не научится никогда. Но стоит мне начать ругать Губера, как Ума сразу меняется. Голос у меня становится строже, и она уже тут. Стонет, крутится под ногами, тычется носом мне в ладонь, заглядывает в глаза. Переживает так, будто ругают её. И я каждый раз смотрю на это и улыбаюсь. Потому что видела это сто раз. Только не у собак, а у людей. Ты можешь месяцами не звонить брату. Можешь заводиться с мамой с полуслова. Можешь говорить подруге: «Да мы вообще разные люди, нас ничего не держит». И верить в это. А потом за столом у друзей один знакомый отпускает про твоего брата гадость. И ты сама не замечаешь, как у тебя уже горят щёки и ты отвечаешь гораздо резче, чем собиралась. Ты его вроде и не любишь особо. Но он твой. Вот это «мой» сидит глубже, чем любые обиды. Его не видно, пока всё спокойно. Ты живёшь, раздражаешься, держишь дистанцию, и кажется, что ничего между вами нет. А когда на него нападают, оно поднимается само. Сначала тревога, потом злость. И ты идёшь защищать, даже если обычно сама ругаешь его последними словами. Потому что сказать про своего можешь ты. Чужой не может. И мне кажется, в этом есть ещё одна вещь, про которую редко говорят. Когда обижают кого-то из своих, внутри тихонько становится страшно за себя. Будто если с ним так можно, то и с тобой тоже. Поэтому дети иногда кидаются защищать отца от матери, хотя отец на них даже не смотрит. Поэтому Ума встаёт против меня, хотя меня она любит, а его нет. Я смотрю на неё и думаю: как же хорошо, когда есть кому за тебя заволноваться. И как одиноко, когда за тебя так никто не встаёт.