Но собака не ела. Взяла кусок курицы и понесла в нору. Потом вернулась за хлебом, размо...
Но собака не ела. Взяла кусок курицы и понесла в нору. Потом вернулась за хлебом, размоченным в молоке. Потом ещё и ещё. — Да ты сама-то ешь! — не выдержал Степан. — Тебе тоже надо! Собака посмотрела на него и взяла сосиску. Но не проглотила — понесла туда же. Степан сидел на корточках и ждал. Слушал, как там, в темноте, кошка ест. — Не дотянет она, — сказал он собаке, когда та вышла снова. — Сил у неё нет. Молока ей надо нормального, тёплое место. Собака села напротив и смотрела. Просто смотрела, не моргая. — Что на меня уставилась? Я-то что могу? Но даже когда он это говорил, уже знал — может. Солнце уже клонилось к закату, когда Степан вернулся с лопатой, ломом и старым одеялом. — Всё, — сказал он собаке. — Хватит им тут. Щас разберём завал. Работал он медленно, осторожно. Доски в сторону, кирпичи — тоже. Собака сидела рядом, следила за каждым движением. Наконец проход стал достаточно широким. — Ну-ка. Степан расстелил одеяло, полез в нору. Кошка даже не дёрнулась, когда он взял её на руки. Лёгкая, как пушинка. Одни кости. — Тихо, тихо, милая. Сейчас всё будет хорошо. Вынес её, положил на одеяло. Потом — котят. Четыре штуки. Крошечные, слепые, пищат тоненько. Завернул всё семейство в одеяло, поднял. — Пошли, — сказал собаке. — Вы теперь у меня жить будете. И они пошли. Степан впереди, с драгоценной ношей. Собака сзади, прихрамывая на свою кривую лапу. Через пустырь, мимо обгоревших яблонь, к дому, где топилась печь и было тепло. Ночью Степан проснулся от странного звука — будто кто-то скребётся в дверь. Нет, не в дверь. Где-то внутри дома. Он включил свет в кухне. Кошка лежала в коробке у печки, где он её устроил. Но что-то было не так. Она дышала странно — рвано, с хрипом. — Эй, ты чего? Собака уже стояла рядом с коробкой. Скулила тихонько, тыкалась носом в кошку. Степан подошёл ближе, присел на корточки. Кошка была горячая. Очень горячая. — Температура. Чёрт! Он потрогал её нос — сухой, обжигающий. Глаза мутные, полуприкрытые. Котята пищали, тыкались в неё, искали молоко, но она даже не реагировала. - Так, спокойно. Спокойно! Но спокойствия не было. Руки тряслись, когда он наливал воду в блюдце. Попытался напоить кошку — она не глотала. Вода стекала из пасти. «Она же умирает. Прямо сейчас умирает». Степан глянул в окно. Там была чернота. И дождь. Дождь начался — сильный, косой, с ветром. У него же есть машина! Старая «копейка», стоит в сарае третий год без движения. После смерти Нинки он её не заводил ни разу. — Чёрт! Степан схватил фуфайку, сунул ноги в сапоги. Потом вернулся, завернул кошку в полотенце. Котят придётся оставить. — Ты за ними присмотри, — сказал собаке. Но та уже неслась к сараю. Машина, конечно, не заводилась. Аккумулятор сдох. Степан крутил ключ, давил на газ — бесполезно. — Ну давай же! Давай, зараза! Дождь барабанил по крыше сарая. — Толкнуть. Надо с толкача! Он выскочил из машины, упёрся в багажник. Толкнул. «Копейка» нехотя покатилась. Разогнал её по двору, на ходу запрыгнул, включил вторую передачу, отпустил сцепление. Мотор чихнул, дёрнулся и завёлся! — Есть! Собака лаяла, бежала за машиной. Степан притормозил, открыл дверь: — Залезай! И они поехали. В кромешную тьму, под стеной дождя. Фары выхватывали только метров десять размытой грязной дороги. «Копейка» буксовала, виляла, но ехала. — Держись, милая. Держись! Он говорил то ли кошке, то ли себе. На полпути машина встала. Просто заглохла посреди лужи и всё. — Нет! Нет, нет, нет! Степан выскочил под дождь, поднял капот. В темноте ничего не видно. Трамблёр? Свечи залило? Да что угодно могло быть в этой развалюхе! Собака вылезла следом, подошла к нему. Мокрая насквозь, дрожит вся. — Что делать-то? А? И тут он увидел свет. Фары! Кто-то ехал сзади! Степан выбежал на середину дороги, замахал руками: — Стой! Помоги! Машина затормозила. Из «Нивы» вылез мужик в камуфляже. - Ты чего, дед, белены объелся? Под колёса лезешь! — Помоги! У меня кошка умирает! К ветеринару надо!