– Ой, мамочки... – Нинка присела на корточки, откинула мокрый картон.
– Ой, мамочки... – Нинка присела на корточки, откинула мокрый картон. Нинка Самохина вышла утром за калитку, к колонке за водой, и чуть не наступила на картонную коробку из-под «Мартини». Коробка шевелилась. Внутри, завёрнутый в старую клетчатую рубаху, лежал щенок. Маленький, с ладонь, бурый, весь в складках, будто природа скроила на него кожи с запасом – на вырост. Глаза ещё не открылись толком, и он тыкался слепым носом в картонные стенки, попискивая так жалобно, что у Нинки сердце перевернулось. – Ну вот, – сказала она вслух, хотя рядом никого не было. – Здравствуй, горе моё луковое. Нинке было пятьдесят три. Жила одна. Муж Толик ушёл семь лет назад, не к другой, а вообще: надел резиновые сапоги, взял рюкзак и уехал на заработки в Тюмень. Первый год звонил, второй присылал открытки, а с третьего как отрезало. Сын Витька обосновался в Нижнем, работал на заводе, приезжал раз в год, на мамин день рождения, привозил коробку конфет «Ассорти» и виноватые глаза. Дом стоял на краю деревни Калиново – добротный, пятистенок, ещё отцом ставленный. Участок двадцать соток, яблони, малинник, баня. И тишина такая, что слышно, как сосед Петрович через три дома кашляет по утрам. Щенка она внесла в дом, отогрела, напоила тёплым козьим молоком из пипетки. Он пил жадно, захлёбываясь, молоко текло по бурой мордочке, и Нинка вытирала его фланелевой тряпочкой, приговаривая: – Кто ж тебя, милый, так? Кто ж тебя на холод-то? Люди, называется... К вечеру заглянула соседка Зоя Васильевна – женщина громкая, шестидесяти лет, в вечном цветастом халате и с мнением по любому вопросу. – Нинка, ты с ума тронулась? – она стояла над коробкой, уперев руки в бока. – Тебе своих забот мало? Дворняга какая-то. Вырастет – жрать будет как конь. Отнеси к Михалычу, он охотник, может, пристроит. – Никуда не понесу, – Нинка прижала щенка к груди. – Он ко мне пришёл. Значит, судьба. – Судьба, – фыркнула Зоя Васильевна. – У тебя, Нинка, вся жизнь – судьба. Толик судьба, огород судьба, теперь вот щенок судьба. А пенсия-то не резиновая. Нинка промолчала. Она уже решила. Назвала его Ветер. Потому что появился из ниоткуда, как октябрьский порыв – налетел, закружил и остался. Первый месяц Ветер жил в коробке у печки, и Нинка вставала к нему по ночам, как к младенцу. Кормила из бутылочки, грела, вытирала. Потом он открыл глаза – карие, с медовой искоркой – и посмотрел на неё так, будто узнал. Будто всю жизнь только её и ждал. К Новому году он уже бегал по дому на толстых лапах, грыз Нинкины тапки и с разбегу прыгал на диван, заваливаясь набок от собственной неуклюжести. Был он весёлый, ласковый, дурашливый – и абсолютно непородный, как казалось поначалу. Но к весне стало понятно, что с «дворнягой» Зоя Васильевна промахнулась. Ветер рос стремительно. К марту он уже доставал Нинке до колена, к маю – до бедра. Широкая грудь, мощные лапы, крупная голова с выразительными умными глазами. Шерсть – густая, плотная, палевого окраса с тёмной маской на морде. Хвост – саблей, уши – треугольниками. Он стал похож... нет, Нинка не разбиралась в породах, но даже ей было ясно: это не дворняга. Ветеринар в районной клинике, молодой парень Андрей Сергеевич, осмотрел пса и присвистнул: – Знаете, что это за порода? Бельгийская малинуа. Служебная, рабочая. Таких в полиции используют, на таможне. Цена щенка – от ста тысяч. Кто-то вам, мать, подарок царский сделал. Или выкинул. Чип я не нашёл, клейма нет. Скорее всего, из помёта отбраковали. – Это и я отбракованная, что ли? – обиделась Нинка за Ветра. – Да нет, – улыбнулся ветеринар. – Просто бывает – рождается щенок не по стандарту, заводчик и сбрасывает. Но пёс здоровый, мощный. Повезло вам. – Это ему повезло, – сказала Нинка. – Что я нашла, а не Петровича коты.