СЧАСТЬЕ С ХВОСТИКОМ
СЧАСТЬЕ С ХВОСТИКОМ Случилось это года три года назад, в аккурат под конец ноября. Погода стояла промозглая, стылая. Земля уже коркой льда покрылась, а снега все не было. Деревня наша словно съежилась от холода. Дверь моего медпункта распахнулась так резко, что ходики на стене звякнули. На пороге стояла Полина. Совсем еще девчонка, двадцати пять лет от роду. Она к нам по осени приехала, учительницей начальных классов. Худенькая, глазищи в пол-лица, в смешной вязаной шапке, съехавшей набок. Стоит, дышит тяжело, а сама пальто свое старенькое на груди руками сжимает. - Семёновна... - шепчет, а у самой губы дрожат, и по щекам слезы катятся. - Валентина Семёновна, миленькая, помогите... У меня сердце в пятки ушло. Думаю: батюшки, что ж стряслось-то? Бросилась к ней, а она полы пальто раздвигает, и вижу я... комочек. Грязный, мокрый насквозь. Котенок. Полосатый, как шмелик, только с белой лапкой. Глаза закрыты, и даже не мяукает уже, а только хрипит еле слышно. - Где ж ты его нашла, бедолагу? - ахаю я, сама уже грелку резиновую, водой горячей наполняю да старое байковое одеяло с кушетки тяну. - У сельпо нашего, - всхлипывает Полина, осторожно перекладывая замерзшую животинку на пеленку. - За хлебом пошла после уроков. Слышу - пищит кто-то под крыльцом. Я к Зинаиде, продавщице нашей, говорю, чей, мол? А она только руками замахала: «Да подбросили опять дачники, кому он тут нужен, у всех свои мышеловы!». И дверь закрыла. А он ведь живой, Семёновна... Он же дышит. - Дышит, Полинушка, дышит, - приговариваю я, растирая котенка жестким полотенцем. - Сейчас мы его отпоим, отогреем. Ты вон к печке садись, сама-то синяя вся. Отпаивали мы этого заморыша теплым молоком из пипетки часа два. Я Полину чаем напоила. Смотрю на нее и жалко мне девку до слез. Приехала она к нам издалека. Поселили ее в старом учительском домике при школе. Домик-то крепкий, да пустой, стылый. Дрова колоть она не умеет, печь растопить - целая наука, по первости все дым в избу пускала. Одиноко ей у нас, тоскливо. По вечерам, знаю, плакала часто по родному дому. К вечеру котенок наш ожил. Завозился в одеяле, открыл глазенки мутные и вдруг затарахтел. Тихо так, но уверенно. Полина как услышала это мурчание, так и засияла вся. - Чуня, - говорит и улыбается так светло, как я у нее еще ни разу не видела. - Будешь Чуней. Я тебя домой заберу. И забрала. Засунула за пазуху теплого, согревшегося котенка и пошла в свой темный домик. И, знаете, словно подменили нашу учительницу с того дня. Идет по деревне - светится. В сельпо теперь не только за хлебом, а за молоком да ливерной колбасой заходит. Спрашиваю ее при встрече, как дела, а она щебечет: «Ой, Семёновна, Чуня-то у меня такой умный! Я тетрадки проверяю, а он рядом ляжет, лапку на ручку положит и смотрит. И в доме теперь не так страшно по ночам, когда ветер воет. Живая душа рядом». Слушала я ее и радовалась. Вот ведь как бывает: спасла девчонка животинку, а животинка спасла ее от горького одиночества. Но жизнь, милые мои, она свои узоры плетет, нас не спрашивая. Прошло дней десять. Уже и снега намело. Сижу я, карту заполняю, как вдруг скрипит калитка. Входит Алексей. Наш деревенский механик с автобазы. Мужик молодой, тридцати двух лет, руки как говорится, из нужного места растут. Только вот глаза у Лёшки... Потухшие. Год назад похоронил он жену. Остался Лёшка один с сынишкой на руках. Стёпке, мальчонке их, тогда и пяти лет не исполнилось. Тётя Нина, мать Алексея, конечно, помогала, как могла, тянула на себе быт, да только разве в таком горе бабушка заменит материнское тепло? Стоит Лёшка на пороге, шапку в руках мнет, а из-за него Стёпка выглядывает. Бледный, как полотно, под глазами тени синие, и кашляет так, что аж грудная клетка ходуном ходит. - Здравствуй, Семёновна, - говорит Алексей глухо. - Послушайте парня. Третий день температура держится, кашель сухой. Сиропы бабкины не берут.