Усадила я Стёпку на кушетку, рубашонку задрала. Приложила фонендоскоп. Дыхание жесткое,...
Усадила я Стёпку на кушетку, рубашонку задрала. Приложила фонендоскоп. Дыхание жесткое, но хрипов страшных, слава Богу, нет. Обычная простуда, затяжная только. Но смотрю я на ребенка, и душа не на месте. Ребенок-то не просто болеет. Он словно жить не хочет. Сидит, ручки на коленочках сложил, смотрит в одну точку, на вопросы мои не отвечает. - Лёш, - зову я отца в коридор, прикрыв дверь. - Легкие чистые пока, пропишу я вам микстуру хорошую да мазь согревающую. Но ты мне скажи, что с мальцом? Он же тает у тебя на глазах. Горе горькое, я понимаю, мать потерял... Но тут что-то еще. Алексей прислонился к косяку и выдохнул тяжело, со стоном: - Кот у нас пропал, Семёновна. Месяц назад ушел и не вернулся. Шмель наш, полосатый, старый уже был. Настя его еще котенком принесла. Стёпка в нем души не чаял. Он после похорон только с этим котом и разговаривал. В обнимку спали. А как пропал Шмель... Стёпка замкнулся. Не ест ничего. В окно все смотрит, ждет. Говорит: «Папка, Шмель же вернется? Он просто к маме на небо сбегал, проведать, и вернется, правда?». А что я ему скажу, Семёновна? Что лисы в лесу съели или замерз где? Я уже по всей округе бегал, у всех спрашивал... Нет такого котенка ни у кого, чтоб похож был. Полосатый, как шмель, и лапка передняя белая. У меня от его слов словно холодом по спине потянуло. Полосатый. С белой лапкой. Я стою, молчу, а перед глазами - Полина, прижимающая к груди спасенного заморыша, который стал ей единственным светом в окошке. - Значит, полосатый... - тяну я медленно, словно слова на вес пробую. - И лапка белая. Лёш, а ты дойди-ка до школы. До учительского домика. Полина, учительница наша новая, там живет. Зайди, спроси... Может, видела она вашего Шмеля. Я не стала говорить прямо. Не смогла. Решила: пусть сами решают. Что там, в учительском домике, было, мне Полина потом рассказывала. Прибежала ко мне на следующий день, глаза на мокром месте, но держится. Рассказывала, как сидела она у печки, тетрадки проверяла, а Чуня у нее на коленях спал. Тут стук в дверь. Открывает - стоит Алексей, а с ним мальчонка. Стёпка как увидел котенка на стуле, так и замер. А потом ручонки протянул и закричал тоненько, с надрывом: «Шмелик! Шмелик мой вернулся! Маленький только стал, но вернулся!». И слезы у ребенка градом. Алексей тогда Полину в сторонку отвел и всё как на духу выложил. И про жену покойную, и про кота старого, и про то, как сын угасает. - Понимаете, - говорил он ей, а сам глаза прятал. - Я не имею права просить. Но продайте мне его. Любые деньги отдам. Я вам из района породистого привезу, пушистого. А этого... отдайте, Христом Богом молю. Он же спасет мальчишку. Полина рассказывала мне это и платок в руках комкала. - Семёновна, - говорит она мне, а губы дрожат. - У меня ведь сердце в тот момент разорвалось. Я же к Чуне так прикипела! Он же меня каждое утро будил, носом в щеку тыкался. Мой он! И отдавать его - как кусок от себя отрезать. Я смотрю на Алексея, хочу сказать: «Нет! Уходите!», а потом перевожу взгляд на мальчика... А он стоит на коленях у стула, зарылся лицом в шерстку котенка, плечики трясутся, и шепчет: «Мамочка тебя отпустила, да?». Полина замолчала, вытерла слезы. - И что ты, Полинушка? - спрашиваю я тихо. - А что я... Подошла, взяла Чуню. Поцеловала в теплый лобик. Завернула в свой шарф старый и Стёпке в руки отдала. Сказала: «Береги его, Стёпушка. Он к тебе очень спешил, даже замерз по дороге». Закрыла за ними дверь, села на пол и выла в голос до самого утра. Ох, ну и денек выдался тогда... Смотрю я на эту девочку худенькую и понимаю: вот она, настоящая душа. Отдать то, что самому до боли нужно, чтобы спасти чужого ребенка. Это, милые мои, не каждому по силам. Прошла неделя. Полина ходила в школу чернее тучи. Улыбаться перестала. Снова по вечерам в ее домике было темно и страшно.