Свекровь 12 лет сажала меня у двери на табуретку. А потом я сказала: стул мне ставьте, ...
Свекровь 12 лет сажала меня у двери на табуретку. А потом я сказала: стул мне ставьте, как всем — Вера, ты туда не садись, там дует. Ну то есть не дует, а… тебе на углу удобнее, ты же всё равно скачешь. Вера кивнула и села на угол, к двери, на синюю табуретку с протёртым верхом. Стульев в доме свекрови было шесть. Народу за столом собиралось семь. Седьмой почему-то всегда оказывалась она. С табуретки, если честно, вставать было и правда удобно. Подхватилась — и уже в коридоре: за подливой, за хлебом, за горячим, за вторым чайником. Со стула так не выскочишь: надо отодвинуться, задеть соседа, извиниться, всех потревожить. — Вер, а огурцы где? Солёные, мамины? — крикнула из комнаты Жанна. — Несу. — И вилку Мишке, он свою уронил. — Несу. В середине стола, лицом к телевизору, где садились свои, устроилась Лариса. Первая жена Виктора. Мать Ксюши. Женщина, между нами, вполне нормальная — не злая, не хамка, Вера её даже не то чтобы не любила. Просто так вышло: Лариса развелась с Виктором четырнадцать лет назад, а из семьи не развелась. Осталась. — Ларочка, тебе холодца? — суетилась Анна Степановна. — Ты ж мой холодец любишь. — Анна Степановна, ну куда мне, я уже второй кусок пирога… — Ешь. Худая какая-то стала. Вера свой салат ела стоя, у подоконника, потому что как раз закипел чайник. Потом было главное. Каждый год на день рождения свекрови, после горячего и до чая, все выстраивались у стенки с ковром, и делалась фотография. Её потом печатали в фотоателье у рынка и вставляли в альбом, а альбом Анна Степановна доставала гостям, соседям, врачам и всем, кто не успел уйти. — Вер! Вера, ты где? Ты ж лучше всех снимаешь, у тебя руки не трясутся. — Иду. И Вера снимала. Двенадцать лет. Двенадцать фотографий, на которых были Анна Степановна в центре, Виктор с Ксюшей, Жанна с Геной, Артём, потом Кристина, потом Мишка на руках, потом Мишка своими ногами. И Лариса. Лариса была на всех. А Веры не было ни на одной. Ну а кто бы тогда снимал. Один раз, лет пять назад, она осторожно предложила: — Может, Артём щёлкнет, а я тоже встану? И Жанна ответила — не со зла, а просто удивившись: — Так у Артёмки телефон плохой. И ты ж не в кадре, ты за кадром, у тебя роль важнее. Вера тогда посмеялась. Она вообще в этой семье много смеялась. Это выходило дешевле, чем объяснять. Ещё был август. В августе семья ездила. Сначала в Анапу, потом, когда цены на юг встали на голову, — к Гениной родне под Ростов, на дачу. Обсуждали за месяц, брали билеты, звонили друг другу по вечерам и спорили, кто везёт мангал и почему нельзя спать на том матрасе. — Вер, а вы с Витей? — спросила Кристина в первый свой год, по молодости. И тут же вступила Жанна, деловито, как диспетчер: — Так Вера же с мамой останется. И кошка. Кто-то же должен. Вера у нас золотой человек, на неё всё можно оставить. И все выдохнули. Потому что на Веру действительно можно было оставить всё: и кошку Мурку с её больными почками и уколами по часам, и Анну Степановну с её давлением, и квартиру с краном, который течёт, если повернуть не туда. Виктор ездил. Виктор вообще был человек хороший, тихий, работящий и совершенно безоружный перед матерью и сестрой. Дома он говорил Вере: «Ну ты же понимаешь, я с Ксюшкой раз в год нормально побуду, она с матерью поедет, я с ними». Вера понимала. Понимать было её основной профессией, лаборатория — так, для стажа. — Витя, — сказала она однажды. Только однажды. — А я в этой семье кто? — Ты чего это? — испугался он. — Ты моя жена. — Это я знаю. А в семье — кто?