Вера вышла из аптеки в половине девятого вечера. Дождь такой, от которого не спрячешься...
Вера вышла из аптеки в половине девятого вечера. Дождь такой, от которого не спрячешься и зонтик не спасает, просто мокнешь постепенно, как насквозь промокшая тряпка. Она шла и думала о таблетках. Давление опять поползло вверх. Пятьдесят три года, а будто все семьдесят, сама так говорила соседке Тамаре. Та в ответ только отмахивалась: да брось ты, Вера, нормально выглядишь. До подъезда оставалось метров двадцать, когда она увидела силуэт собаки. Пёс стоял у самой стены дома – лохматый, тёмный, с каким-то вытертым боком. Хромал, это было видно даже сейчас, когда он почти не двигался. Просто стоял и смотрел вниз. На коробку. Обычная картонная коробка из-под чего-то. Мокрая насквозь. Вера даже не замедлила шаг сначала, мало ли бездомных псов у подъезда. Она махнула сумкой: – Пошёл, пошёл отсюда! Чего мокнешь? Пёс поднял голову. Посмотрел на неё. И не ушёл. Она обошла его стороной, набрала код на домофоне. Зашла. Нажала кнопку лифта. Подумала. Постояла. И вышла обратно. Пёс всё так же стоял над коробкой. Дрожал мелко, но не уходил. Хотя дождь уже лил нормально. Зачем ему эта коробка – непонятно. Вера подошла ближе. Присела. Потянула картонный клапан. И замерла. Там, среди на фланелевой рубашке, кое-как скомканной в подобие гнезда, закутанный в тонкое одеялко лежал ребёнок. Крошечный. Синеватый от холода. Со сжатыми кулачками и закрытыми глазами – он то ли спал, то ли... не думать об этом. Вера сунула руку, тронула щёчку – тёплая. Ребёнок дёрнулся, сморщился, тихо пискнул. – Господи. Она не помнила, как встала. Не помнила, как набрала номер телефона. – Алло, скорая? У меня тут ребёнок. Новорождённый, кажется. Подброшенный. В коробке нашла, у подъезда. Голос на том конце спокойный, привычный ко всему, спросил адрес, спросил состояние. Вера отвечала, а сама смотрела на этот маленький сморщенный лоб, на ресницы, слипшиеся в тонкие стрелки. - Ждите, бригада выедет. А пока согрейте ребёнка. Вера подняла коробку обеими руками осторожно, как будто внутри было что-то хрупкое. Пёс прихрамывая поплелся следом. – Нет-нет-нет, – сказала она ему, не оборачиваясь. – Ты куда? Стоять. Он не стал и слушать. Прошёл в подъезд следом, пока дверь квартиры не захлопнулась перед его носом. Вера видела в глазок, как он сел прямо у двери. Ладно. С ним потом разберемся. Она поставила коробку на кухонный стол прямо под лампу. Ребёнок снова пискнул – тихо, почти неслышно. Как долго едет скорая! Она вытащила из шкафа чистую простынь, старое одеяло. Мягкое. Вера раньше думала выбросить. Хорошо, что не выбросила. Разворачивала ребёнка аккуратно, с какой-то деревянной сосредоточенностью – рубашка чужая, грубая, пахнет сыростью и ещё чем-то неприятным. Мальчик. Совсем маленький. Пуповина перевязана кое-как. Кто-то торопился. Вера кутала его в одеяло и думала – вернее, не думала совсем. Просто делала руками то, что надо делать. Грела ладонями. Прижимала к себе. Ребёнок задышал чуть ровнее. И тут в дверь позвонили. Тамара. Конечно, Тамара – у неё нюх на всё необычное, как у охотничьей собаки. – Вера, я слышала, ты по телефону кричала у подъезда, всё нормально? Вера открыла дверь. Тамара уставилась на свёрток у неё на руках. – Это что? - Ребёнок. – Вижу, что ребёнок! Откуда?! – У подъезда нашла. В коробке. Тамара замолчала. Потом вошла, не спрашивая, заглянула в одеяло – нос к носу с маленьким сморщенным лицом. – Скорую вызвала? – Едет. – Ну и правильно, – Тамара выпрямилась, и голос у неё стал другой – тот самый, которым она обычно говорила важные вещи. – Они заберут, оформят в систему, найдут семью. Не вздумай вмешиваться, потом проблем не оберёшься, я таких случаев знаю. Вера смотрела на неё. – Каких случаев? – Ну всяких. Берут люди, а потом – суды, органы, нервы. Ты одна, здоровье не то, сын где-то там. – Тамара, – сказала Вера тихо. – Иди домой. Та поджала губы. Но ушла.