Вера закрыла дверь. Ребёнок на руках сопел уже спокойнее. Она смотрела в потолок и вдру...
Вера закрыла дверь. Ребёнок на руках сопел уже спокойнее. Она смотрела в потолок и вдруг вспомнила, как двадцать с лишним лет назад лежала в роддоме и боялась. По-настоящему боялась. Что не справится. Что не поймёт, что делать. Тогда нянечка, пожилая, строгая, в очках, взяла её за руку и сказала: не бойся, это не сложнее, чем дышать. Природа сама подсказывает. Вера тогда не поверила. А сейчас стояла у двери с чужим ребёнком на руках и понимала, что руки держат его правильно. Скорая приехала через сорок минут – долго. Вера сидела на кухне, качала свёрток и не включала телевизор. Просто сидела в тишине. Врач осмотрел ребёнка быстро и профессионально. – Новорождённый, – сказал он. – Часов шесть, может, восемь. Гипотермия лёгкая, в остальном – жить будет. Повезло, что нашли быстро. – Это не я, – сказала Вера. Врач поднял взгляд. – Пёс. Стоял над коробкой и не уходил. Я бы прошла мимо. Врач ничего не ответил. Только посмотрел на неё чуть дольше обычного. Уже в машине скорой (Вера поехала сама, не спрашивая, можно ли ) она вдруг почувствовала, что устала. Как будто что-то внутри, что долго держалось в напряжении, отпустило. Она смотрела в окно на мокрые фонари и думала о Тамаре. О том, что та, наверное, права – с практической точки зрения. Права на сто процентов. Вера одна. Пятьдесят три года. Давление. Сын в Германии, звонит раз в месяц, если не забудет. Всё это так. И всё-таки, она почему-то не могла вспомнить, когда последний раз чувствовала себя так хорошо. Машина остановилась у приёмного покоя. Санитары вышли с каталкой. И тут Вера увидела его снова. Пёс сидел у входа в больницу. Как он умудрился не отстать от машины – уму непостижимо. Больница была не так уж и далеко от дома, но для хромого пса это расстояние. Мокрый. Он смотрел прямо на неё спокойно, без суеты, как будто просто ждал. Как будто они договорились. Вера постояла рядом с ним секунду. Потом вошла в больницу. Приёмный покой районной больницы в половине одиннадцатого вечера – это особое место. Не страшное и не спокойное. Какое-то усталое. Люминесцентный свет, от которого все лица кажутся чуть желтее, чем надо. Запах хлорки и казённого линолеума. Женщина с перебинтованной рукой дремлет на пластиковом стуле. Мужчина в углу говорит по телефону. Медсестра за стойкой смотрит в монитор и не смотрит на людей. Вера сидела и ждала. Ребёнка унесли сразу – быстро, деловито. Молодой врач из скорой что-то передал коллеге, та кивнула, дверь закрылась. И всё. Вера осталась в коридоре с мокрым пальто на коленях и полным ощущением, что она здесь лишняя. Подъехали сотрудники полиции уточнить детали. Где нашла, во сколько, видела ли кого. Вера отвечала коротко. Да. Нет. Никого не видела. Через час вышел врач – другой, немолодой, с усами и очками на лбу. Посмотрел на неё устало, но без раздражения. – Вы нашли? – Да. – Мальчик стабилен. Недоношенный немного, но некритично. Гипотермию сняли. Будет в порядке. У Веры что-то сжалось в груди и тут же отпустило. – Хорошо, – сказала она. – Это хорошо. Врач кивнул. Уже собирался уходить и обернулся: – Вы его долго держали? До скорой? – Минут сорок, наверное. – Это его и спасло, скорее всего. Ещё час на улице, разговор был бы другой. Он ушёл. Вера осталась сидеть. А ведь она случайно обнаружила. Хотя, нет. Это же пёс. Без него она прошла бы мимо, она это знала точно, честно, без самообмана. Просто прошла бы. Устала, дождь. Мало ли коробок у подъездов. Приехала опека. Женщина лет сорока пяти, в строгом пальто, с папкой. И молодой парень, её помощник, он всё время что-то записывал в телефон. Женщина, Вера запомнила имя, Светлана Борисовна, говорила чётко и быстро, как человек, который повторял одно и то же много раз и давно перестал удивляться. – Ребёнок будет направлен в дом малютки до установления обстоятельств. Если мать не найдётся в течение шести месяцев, оформим статус подкидыша, далее по стандартной процедуре усыновления. – Долго это? – спросила Вера.