РАССКАЗ ОБ ОТЦЕ (2/3)
РАССКАЗ ОБ ОТЦЕ (2/3) Хлопок крыльев. Один голубь, взъерошенный, мокрый, откуда-то вылетел и уселся на самый край навеса. Потом второй. Третий. Они брались ниоткуда. Из-под карнизов склепов, из голых ветвей старой липы. Через несколько минут под крышей нашего укрытия, на балках и перекладинах, сидела целая стая. Они не шумели, не дрались. Они просто сидели и смотрели вниз, на гроб. А потом, когда священник запел «Вечную память», началось тихое, утробное воркование. Оно не было громким, но оно было таким всепроникающим, таким глубоким, что, казалось, исходило от самой земли. Оно сплеталось с голосом священника, с плачем старух, со стуком капель. Оно стало частью службы. Частью прощания. И когда гроб стали опускать в могилу, случилось то, отчего у всех поползли по коже мурашки. Птицы сорвались со своих мест. Но они не разлетелись. Они стали кружить. Медленно, торжественно, круг за кругом, прямо под сводами навеса, в этом тесном пространстве. Их крылья создавали не шум, а тихий, мощный ветер, который осушал слёзы на щеках. Они летели, и в их молчаливом полёте было больше скорби и величия, чем во всех наших словах. Люди зашептались. Кто-то крестился. «Знак-то какой…», «Божий человек был…». А я стоял и ничего не понимал. Мой отец… и голуби? Он никогда не держал голубятню. Он вообще был человеком несентиментальным. Мой разум отказывался принимать это. Когда всё было кончено и люди стали расходиться, ко мне подошёл старый кладбищенский сторож, Тихон. Сухой, кряжистый старик, похожий на корень дуба. — Не дивись, сынок, — сказал он, кивнув на усевшихся на свежий холмик птиц. — Они своего провожают. Я смотрел на него, и весь строй моих скорбных мыслей, всё моё недоумение — всё вдруг замерло, уступая место чему-то новому.