Глава 3. Имя на последней странице
Глава 3. Имя на последней странице Марина почти бежала до остановки. Автобус — последний, сорок первый — подошёл через три минуты, набитый, пахнущий мокрыми куртками и потом. Она втиснулась, прижавшись сумку к животу, и всю дорогу до Вайнера чувствовала, как тетрадь в ней упирается в рёбра. Как будто тоже хотела выбраться. Домой. Двушка на третьем этаже, окна на двор. Марина закрыла дверь на оба замка, скинула куртку, включила свет на кухне. Чайник — руки тряслись, когда она наливала воду. Стук за той дверью стоял в ушах. Ритмичный, глухой. Как будто кто-то стучал изнутри. Или звал. Она села за стол, положила тетрадь перед собой. Синяя обложка, обтрёпанные углы. Обычная школьная тетрадь в клетку. Марина открыла первую страницу. Почерк Юлии Тимохиной — ровный, аккуратный, с наклоном вправо. Учительский почерк. Первая запись — датирована мартом. «Дом 12 по Карла Либкнехта. Марина просила описать, что я знаю про подвалы. Говорит, для канала. Я не знаю ничего. Но бабушка говорила, что под нашим домом — ход. Старый, довоенный. Ведёт в сторону Харитоновского парка. Бабушка боялась.» Марина перечитала. «Марина просила». Какая Марина? Она сама никогда не общалась с Юлией Тимохиной. Не знала её. Кто-то с тем же именем? Совпадение? Она листала дальше. Апрель — записи про дом, про соседей, про переселение. Май — про Севрова, девелопера. Юлия писала: «Приходили его люди. Предлагали деньги за квартиру. Я отказалась. Они вернулись. Предложили больше. Соседка сверху, Тамара Петровна, тоже отказалась. Через неделю её квартира горела.» Июнь. Почерк изменился — быстрее, неровнее. «Спустилась в подвал. Дверь была открыта. Ход реален. Кирпичный свод, мокрые стены, спуск вниз. Я прошла метров двадцать. Услышала шаги — кто-то шёл мне навстречу. Поднялась. Больше не спускалась.» Июль. Короче. Резче. «Второй раз. Спустилась днём. Прошла дальше — до развилки. Левый ход завален. Правый — чистый, кто-то ходит там регулярно. Нашла на земле обрывок цепочки. Серебряной. С крестиком. Не моей.» Август — две записи. Одна длинная, одна короткая. Длинная: про то, как приходил мужчина, назвался архитектором, спрашивал, что она знает про подвалы. Предлагал показать чертежи. Юлия писала: «Волков. Тёмные глаза, шрам. Не верю ему. Он знает больше, чем говорит. Но не враг. Скорее — напуганный.» Артём. Марина вспомнила его лицо в тёмном проёме двери. «Те, кто лезут под этот дом, исчезают.» Он не угрожал. Он просил. И Юлия видела то же самое — напуганного человека, который знает слишком много. Последняя запись. Короткая. Датирована пятнадцатым сентября — день, когда Юлия исчезла. «Марина Соколова. Если ты это читаешь — значит, меня нет. Я нашла, куда ведёт правый ход. И я знаю, кто там ходит. Под домом — комната. Жилая. В ней вещи. Женские вещи. Я нашла фото. Женщина с девочкой. На заднем плане — наш дом. Девочка лет восьми. На ней кулон — серебряный, с камнем. Я видела этот кулон раньше. У женщины, которая приходила к нам в школу — журналистка. Она расспрашивала про подвалы. Это было давно. Я была маленькая, но помню. Она исчезла через неделю.» Марина замерла. Рука с чашкой — остановилась на полпути ко рту. Женщина-журналистка. Кулон с камнем. Ребёнок лет восьми. Дом на Карла Либкнехта. Марине было восемь, когда мама исчезла. Мама носила серебряный кулон с бирюзой — папа подарил на десятую годовщину. Кулон пропал вместе с ней. Марина перечитала последнюю строчку. Юлия не назвала имени. Но на полях — мелким, торопливым почерком, будто написанным в последний момент — было одно слово. «Соколова». Её фамилия. И ниже — другое имя, зачёркнутое так, что почти не разобрать. Марина поднесла тетрадь к свету, прищурилась. Буквы проступали сквозь зачёркивание. «Наталья». 👉 Сетка моих каналов в Max