— Верунь, ты чего не ешь? — толкнул её в бок Слава.
— Верунь, ты чего не ешь? — толкнул её в бок Слава. — Ем, — сказала Вера и положила себе холодца, который есть не собиралась. Встала она в четыре. Не потому что героиня, а потому что мастика в жару капризная: с утра ещё лепится, к обеду плывёт. К половине седьмого торт стоял в холодильнике, к семи была нарезана ветчина, к восьми Вера успела списаться с Танюшкой из цеха, у которой в понедельник выходило двадцать капкейков на выпускной. — Ты бы поспала, — сказал Слава, выходя на кухню в майке и трениках. — Тебе никто медаль не даст. — Мне медаль не нужна, мне нужно, чтобы торт доехал. И ещё в понедельник в банк, у меня документы недособраны. — Какой банк? — Слав, я тебе неделю говорю. Кредит на печь и тестомес. Девятьсот тысяч. — А, ну да, ну да, — сказал он в телефон. — Ты только сама всё это тащи, я в ваших духовках не понимаю. Ехали час двадцать. На въезде в садоводство Слава сбавил, свернул к забору, заглушил мотор и повернулся к ней. Вера уже знала, что будет дальше, и заранее полезла в сумку. — Дай карту, — сказал он. — Слав. — Ну Вер. Отцу семьдесят пять, один раз в жизни. Что я, при куме буду у жены деньги просить? — Ты не просишь, ты берёшь. — Тем более, — обрадовался он. — Значит, всё нормально. Она достала карту и отдала. Он сунул её в задний карман джинсов, потянулся и поцеловал Веру в висок — быстро, тепло, как целуют, когда правда любят. — Ты у меня золото, — сказал он. — И это... ты там про ипотеку не начинай, ладно? Отец старый, ему приятно думать, что сын человек. — А сын не человек? — Не усложняй, — попросил Слава и вышел из машины. Пока мужики жарили шашлык, женщины на летней кухне резали и раскладывали. Люся, Славина сестра, мыла зелень и всё время поправляла ножом сползающие листья. — Вер, а торт ты сама пекла или заказывала? — Сама. — Слушай, а зачем тебе это всё вообще? — Люся стряхнула воду. — Тебе пятьдесят один. Ну ладно бы нужда. А так — Слава зарабатывает, чего ты по подвалам сидишь с четырёх утра? — Мне нравится. — Ой, «нравится», — фыркнула Нина Егоровна, пересыпая в салатник сухарики. — Нравится ей. Ты Славику лучше рубашки погладь, он в мятом ходит. — Он в мятом ходит, потому что гладить не любит, — сказала Вера. — Я глажу, он мнёт. Это отдельный вид спорта. Люся хихикнула и тут же посмотрела на мать. — Ты не остри, — сказала Нина Егоровна. — Мы тебе плохого не желаем, мы наоборот. Вот скажи, Вера: сколько ты со своих печенюшек имеешь? Тысяч тридцать? Вера открыла рот и закрыла обратно. Со своих печенюшек она имела в хороший месяц под двести чистыми, в плохой — восемьдесят. Про плохие месяцы дома знали, про хорошие — нет, потому что про хорошие Слава просил не говорить. — По-разному, — сказала она. — Вот именно, — удовлетворённо кивнула свекровь. — По-разному. А у Славика бригада. Бригада — это стабильность. Бригада стояла в простое с ноября по апрель, в мае взяла один объект и до сих пор с него не съехала, потому что заказчик тянул с деньгами. Но Вера промолчала: торт в холодильнике, до тоста два часа. Потом она вышла в сени, и Слава как раз шёл мимо с тазиком мяса. — Твоя мать спрашивает, сколько я зарабатываю. — И что ты сказала? — «По-разному». — Умница, — искренне сказал он. — Не бери в голову, она просто такая. Настя приехала к двум, на электричке, с букетом и коробкой конфет. — Мам, у тебя лицо, — сказала она сразу. — У меня жара. — У тебя лицо, я его знаю. Что опять? Они отошли к калитке, которую Люсин Гена разобрал в одиннадцать утра и пока только разложил детали на траве. — Ничего. Дед Пётр тост сказал. — Какой? — Что мне повезло в хорошую семью попасть. И что Славик меня в люди вывел. Настя посмотрела на неё, потом на дом, потом опять на неё. — Мам. Ты серьёзно? Ты квартиру платишь. Ты машину платишь. Ты им ванную сделала, они в ней каждый день моются. Ты мне на свадьбу давала, между прочим, не он. — Настя, тише. — Почему тише? Мам, почему всегда тише?