— Погоди, Марин. Может, там ошибка какая. Мама бы нам сказала.
— Погоди, Марин. Может, там ошибка какая. Мама бы нам сказала. — Мама вообще много чего нам не говорила! — Марина развернулась к брату так резко, что задела локтем банку с вареньем, и та покатилась к краю стола. Игорь еле успел поймать. — Она нам не говорила, что болеет. Не говорила, что одна тут всю зиму просидела. А теперь выясняется, что дом на троих — с домработницей! — Я не домработница ей была последние годы, — тихо сказала Тамара, выключая газ под кастрюлей. — Я ей вместо дочери была. Раз уж вы спрашиваете. В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как за окном река бьётся о старые мостки — размеренно, будто дышит кто-то большой. Марина хмыкнула, но глаза у неё сузились. — Вместо дочери. Ну конечно. И жалование за это вместо дочери получала? — Марин, хватит, — Игорь наконец шагнул вперёд, встал между сестрой и Тамарой, будто боялся, что дойдёт до крика. Или до чего похуже. — А ты молчи, ты два года трубку не брал, когда она звонила! — Марина ткнула пальцем прямо в грудь брату, потом развернулась к Тамаре. — Дом продаём. Все трое подписываем, делим деньги, и разъезжаемся. У меня ипотека, у Игоря ипотека, у тебя, наверное, тоже какие-нибудь планы имеются. Тамара вытерла руки о фартук — старый, с застиранным рисунком ромашек, который Валентина Петровна носила ещё в девяностых. — Планов у меня нет, — сказала она. — Только этот дом. — Ну так вот радость, — Марина взяла папку обратно, прижала к себе, как что-то, что могут отнять. — Через две недели приезжают риелторы, оценивать участок будут. Не хочешь по-хорошему — решим через суд. Она вышла, хлопнув дверью так, что на веранде звякнули оконные стёкла в старой раме. Игорь остался стоять посреди кухни, глядя то на Тамару, то на дверь. — Она не со зла, — сказал он наконец. — Просто устала. У неё правда ипотека. — Знаю, — Тамара снова включила газ под компотом, будто ничего не случилось. — У всех вас что-то есть. Только вот у матери вашей, кроме этого дома да меня, под конец ничего не осталось. Игорь опустил взгляд на связку ключей в руке. Один из них, маленький, латунный, не подходил ни к одной двери в доме — он это знал ещё с детства, спрашивал у матери, куда он, а она только отмахивалась: потом, мол, узнаешь. За окном река всё так же билась о мостки. Ровно, спокойно — так, будто ничего в этом доме не менялось уже тридцать лет. === Марина вернулась на дачу через три дня — уже с папкой чуть потолще прежней и с мужем Костей, который топтался у калитки, разглядывая забор так, будто уже прикидывал, где ставить новый. — Оценщика на пятницу вызвала, — сказала она, не здороваясь. — А ты пока подумай, Тамара, что тебе выгоднее — по-хорошему выехать или через суд остаться ни с чем. Тамара развешивала бельё во дворе, прищепки держала во рту, поэтому ответила не сразу. — Валентина Петровна писала завещание при живом нотариусе и двух свидетелях. Тут суд не поможет. — Посмотрим, — Марина щёлкнула замком калитки. — У тебя ни родства, ни документов о работе последние годы. Кто докажет, что ты ей не чужой человек с улицы? Игорь в это время сидел на веранде, разбирал старый комод — искал те самые письма, о которых мать однажды упомянула по телефону, да так и не договорила, потому что связь прервалась, а перезвонить он забыл. В нижнем ящике, под стопкой пожелтевших квитанций за свет, лежала жестяная банка из-под печенья, перевязанная бечёвкой. Он развязал узел. Внутри — конверты, десятки, все подписаны одним и тем же круглым почерком: «Игорю, когда приедет». Руки у него замерли на середине движения. Ни один конверт не был вскрыт. — Тамара! — позвал он, и голос вышел глуше, чем хотел. Она подошла, вытирая руки о фартук, глянула на банку и отвернулась к реке. — Она их каждое лето писала. А отправить всё стеснялась — думала, ты решишь, что она себя жалеет. Игорь смотрел на конверты, и впервые за два года ему было по-настоящему страшно открыть хоть один. ===