— Мы не хотим скандала на пустом месте, — сказал ее муж, — но нельзя, чтобы такое сходи...
— Мы не хотим скандала на пустом месте, — сказал ее муж, — но нельзя, чтобы такое сходило с рук просто так. Вещи ребенка вынесли на лестницу, будто мы преступники какие-то. Мы будем обращаться в суд, если ваша свекровь не компенсирует моральный ущерб и не даст письменных гарантий, что подобное не повторится. Лариса и Вадим не стали спорить — понимали, что арендаторы правы, и обещали урегулировать вопрос. Разговор с семьей мужа получился тяжелым, каким Лариса его и представляла заранее, лежа бессонными ночами в номере отеля после звонка Марины. Анна Леопольдовна встретила их с видом оскорбленной добродетели, словно это она пострадала, а не наоборот. — Я всего лишь хотела помочь дочери, — заявила она, едва переступив порог их квартиры, куда пришла сама, без приглашения. — А меня, значит, полицией пугать! Позор на всю семью! — Мама, — сказал Вадим устало, без прежней сдержанности в голосе, — ты вломилась в чужую квартиру. Ты выкинула вещи людей, у которых есть ребенок. Это не помощь, это преступление. — Никакое не преступление! У Гали моральное право там жить, вы же обещали ей помочь! — Никто ничего Гале не обещал, — вмешалась Лариса, стараясь держать голос ровным. — Вы решили за всех, без нашего согласия, и подставили нас перед арендаторами. Теперь они грозятся судом. Вы понимаете, что это значит? При слове «суд» лицо свекрови вытянулось, а самоуверенность сменилась паническим блеском в глазах. — Каким судом? — переспросила она тихо. — Настоящим, — ответил Вадим. — С исковым заявлением, с компенсацией морального вреда, возможно, с материальным ущербом за испорченные вещи. Анна Леопольдовна вдруг обмякла, опустилась на стул, всхлипывая, но уже без прежней воинственности — теперь ею двигал страх позора перед знакомыми, соседями, всем тем кругом людей, чье мнение было для нее важнее любых аргументов. — Надо решить это без суда, — забормотала она. — Заплатить им, извиниться. Только тихо, без огласки. Она повернулась к дочери, стоявшей все это время у окна с отрешенным видом. — Галочка, надо помочь маме компенсировать. У тебя ведь есть отложенное, ты говорила... Галя, к удивлению всех присутствующих, впервые за долгое время резко возразила матери. — Нет, — сказала она твердо. — Я не буду за это платить. Это твоя идея была, ты все затеяла — вот сама и разбирайся. — Как ты можешь! — задохнулась Анна Леопольдовна. — Я же ради тебя старалась! — Ты никогда ни ради кого не старалась, кроме себя, — вдруг сказала Галя, и в голосе ее прозвучала многолетняя усталость. — Тебе просто нужно было доказать всем, что ты все еще можешь чего-то добиться, продавить, настоять. А расхлебывать теперь мне и тебе, потому что своей квартиры у меня как не было, так и нет, зато скандал теперь есть. Разразилась ссора — крикливая, обидная, с упреками, которые копились годами. Вадим и Лариса не вмешивались, наблюдая молча, как две женщины, всегда действовавшие сообща против внешнего мира, вдруг обернулись друг против друга. Когда крики стихли, Вадим произнес слова, которые давно назрели, но которые он откладывал из чувства сыновнего долга. — Мама, я помогал тебе и Гале, потому что считал это правильным. Но то, что случилось — результат твоих собственных решений. Ты не спросила ни меня, ни Ларису, ни моих тестя с тещей. Ты просто взяла и сделала, как всегда, не считаясь ни с кем. Больше так продолжаться не может. — Что это значит? — испуганно спросила Анна Леопольдовна. — Это значит, что я перестаю помогать вам с деньгами, — сказал Вадим ровно, хотя видно было, чего ему это стоило. — Не навсегда, может быть, но пока — точно. Ты взрослый человек, а Галя тем более. Пора обеим начать работать, а не рассчитывать на то, что кто-то другой решит ваши проблемы.