потребительских кредита, коммуналку и продукты – одна. Я встаю в шесть утра, делаю отчё...
потребительских кредита, коммуналку и продукты – одна. Я встаю в шесть утра, делаю отчёты до ночи, беру проекты сверхурочно. Я не жалуюсь, я не прошу помощи. Но если вы, Тамара Ивановна, ещё раз при всех скажете, что я транжирю или не умею вести хозяйство – я выложу все цифры на этот стол. Пусть все узнают, сколько зарабатывает ваша невестка и сколько – ваш сын. Тишина стала вязкой. Тамара Ивановна открыла рот, но звука не издала – она смотрела на Анну с таким выражением, будто та только что превратилась в инопланетянку. Гости опустили глаза, кто-то судорожно наливал себе воды, свекор – тот самый молчаливый муж Тамары Ивановны – вздохнул и уставился в тарелку, будто там были все ответы на вопросы мироздания. Сергей наконец поднял голову. Его лицо покрылось красными пятнами, он сжал кулаки под столом, но не сказал ни слова. Анна знала, что ему стыдно, что он злится на неё за публичное унижение, но другого выхода не было – если бы она продолжила терпеть, свекровь растоптала бы её окончательно. – Анна, – выдавила наконец Тамара Ивановна, голос её дрожал, – ты… ты не имеешь права… при всех… – Имею, – перебила Анна. – Имею, потому что это моя жизнь, моя семья, мой сын. Я не хочу вражды, я не хочу скандалов. Я хочу, чтобы вы уважали меня – не как «невестку-приживалку», а как человека, который держит ваш род на плаву. Если вы не можете это признать, то хотя бы не мешайте мне воспитывать своего ребёнка так, как я считаю нужным. Она положила телефон в сумочку, аккуратно поправила воротник и села на место – с прямой спиной, с холодным спокойствием, которое даётся только тогда, когда внутри уже ничего не болит, потому что вся боль выплеснулась наружу. Алёша, ещё ничего не понявший, но почувствовавший напряжение, прижался к маминому плечу и прошептал: «Мама, ты злая?» Анна погладила его по голове и улыбнулась – той настоящей улыбкой, которая бывает после бури. – Нет, сынок, я не злая. Я просто устала притворяться, – тихо ответила она. Тамара Ивановна сидела, вцепившись в край скатерти. Её идеальный вечер рушился. Соседка слева уже шепталась с тётей Верой, муж откашлялся и налил себе ещё – он явно не знал, что Сергей без работы, и теперь его собственные вложения в сына (а он иногда подкидывал деньги на «бизнес-проекты») выглядели как бессмысленная помощь безработному. Но главное – репутация. Тамара Ивановна всю жизнь строила фасад благополучия: муж – инженер, сын – топ-менеджер, невестка – приличная девушка, внук – отличник. А теперь выходило, что фасад держится на хрупких плечах этой самой невестки, которую она так долго поливала грязью. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Свекровь медленно, словно старушка из немого кино, взяла свой бокал с соком – она не пила спиртного, считая это «неженским». Она поднесла его к губам, но вместо того чтобы отпить, поставила обратно и повернулась к Анне. Глаза её блестели – то ли от слёз, то ли от злости, непонятно. – Анна, – сказала она, и голос её звучал уже не так громко, а почти просительно, – я… я не знала. – Знали, – отрезала Анна. – Вы знали, что Сергей уволился, потому что он вам сам сказал в конце апреля. Вы просто решили делать вид, что ничего не произошло. Все эти месяцы вы звонили ему и спрашивали, как дела на работе, а он врал. И вы делали вид, что верите. А меня вы продолжали критиковать, словно я – причина всех бед. Но я – не причина. Я – опора. И я не позволю больше себя унижать. Тамара Ивановна судорожно сглотнула. Она посмотрела на сына – тот сидел с белым лицом и не смел поднять глаз на мать. Потом перевела взгляд на внука, который уже начал ковыряться в коробке с планшетом, потеряв интерес к взрослым разборкам. И наконец она произнесла – тихо, но так, чтобы все слышали: – Прости меня.