будто всё время доказывал родным, что не зазнался, не оторвался, не стал городским зазн...
будто всё время доказывал родным, что не зазнался, не оторвался, не стал городским зазнайкой. А самым простым способом это доказать было превратить собственный дом в общий. Марина несколько раз пыталась говорить серьёзно. Не в ссоре, а спокойно, за закрытой дверью спальни, когда гости уезжали. — Олег, мне тяжело. Я не против разовой помощи, но это уже проходной двор. Он морщился. — Опять ты преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю. У нас нет ни одного месяца без гостей. — Потому что людям нужна помощь. — А мне нужен дом, где я могу жить, а не принимать каждую неделю новых постояльцев. На этом месте Олег обычно холодел. — Вот я не понимаю, что в тебе такого. Неужели жалко? Моя мать нас растила так, что дверь никогда не закрывали перед своими. В этих словах всегда звучал упрёк. Как будто если Марина не хотела чужих родственников на своей кухне десятый раз за сезон, значит, она жадная, бессердечная, неправильная женщина. Она замолкала, потому что спор о бытовых границах незаметно превращался в спор о морали. А Олег в таких спорах чувствовал себя очень уверенно. Гриша, троюродный брат Олега, появился в их доме уже не в первый раз. Ему было сорок, он жил в деревне под райцентром, работал то на пилораме, то на стройках, вечно метался между сезонными заработками и большими надеждами. С ним приехали жена Нина и трое детей — подросток Саша, девочка Алина и пятилетний Ваня. Формально они должны были провести в городе неделю: Гриша искал работу, Нина хотела поводить детей по врачам, заодно оформить кое-какие документы в МФЦ. Формально это выглядело как обычный семейный визит. На деле с первого же вечера стало ясно, что у Гриши в голове что-то большее. Он расспрашивал Олега не только про зарплаты и стройки. Его особенно интересовали прописка, местная поликлиника, школа, детсад, возможность устроиться официально. Марина слышала эти разговоры за столом и чувствовала тревогу, которая становилась всё плотнее. Нина, пока мыла посуду с ней вдвоём, между делом сказала почти невинно: — Если бы в городе закрепиться, детям бы жизнь другая была. Но без прописки же никуда толком не сунешься. Марина ничего тогда не ответила. Только подняла на неё глаза. Нина тут же сделала вид, что говорит вообще о жизни, а не о конкретном намёке. Всю неделю квартира жила чужим ритмом. Дети бегали, ссорились, смотрели мультики с громкостью на полквартиры. Нина пользовалась ванной так, будто живёт здесь давно. Гриша приходил вечером оживлённый, рассказывал, где был, что обещали, как «вроде один прораб заинтересовался, но нужна регистрация, хоть временная». Олег слушал сочувственно, кивал, иногда бросал на Марину быстрые взгляды, как будто проверяя реакцию. Она молчала. Сдерживалась из последних сил. Не хотела устраивать сцену при гостях. Но уже тогда понимала: добром это не кончится. На седьмой день Гриша с семьёй наконец уехал. Квартира после них выглядела так, будто здесь прошёл детский лагерь: крошки в диване, отпечатки пальцев на стекле балкона, мокрое полотенце, забытое за дверью, сломанная крышка от контейнера и один детский носок под батареей. Марина полдня стирала, мыла и проветривала, возвращая дому привычный вид. Олег вечером пришёл в хорошем настроении, сел на кухне, включил чайник и начал рассказывать, что Гриша вроде бы нашёл вариант на складе, зарплата неплохая, но есть сложности. Марина как раз резала мясо для супа. На плите уже тихо булькал бульон, в раковине лежала почищенная морковь, на столе стояла миска с луком. Ей хотелось только одного: чтобы этот разговор не подтвердил то, о чём она думала всю неделю. Но Олег почти сразу перешёл к сути. — Я вот что решил, — сказал он, налив себе чай. — Надо Гришу с семьёй временно прописать у нас. Хотя бы на год. Иначе его на нормальную работу не возьмут, а детям ни школа, ни поликлиника. Я уже ему сказал, что вопрос решим. Нож в руке Марины замер. Она медленно повернулась к мужу. — Что ты сказал? Олег даже не почувствовал опасности. Или сделал вид, что не чувствует.