- Мы не потянем аренду и ипотеку одновременно. Женя нашла вариант. Двушка в Котельниках...
- Мы не потянем аренду и ипотеку одновременно. Женя нашла вариант. Двушка в Котельниках, вторичка, четыре с половиной миллиона. Нам бы первоначальный взнос. Людмила налила себе воды из фильтра. Стакан был холодный, скользкий. Она поставила его на стол, не выпив. - Ты хочешь, чтобы я продала квартиру? - Нет. Не продала. Разменяла. Или выделила мне долю, и я бы её... - Нет. Костя моргнул. Потом ещё раз. Потом откинулся на спинку стула. - Мам, ты даже не дослушала. - Я услышала главное. Ты хочешь делить квартиру, на которую я копила одиннадцать лет. В которой ты вырос. В которой потолок до сих пор с трещиной, потому что я выбирала: замазать трещину или отложить тысячу в конверт. - Я не забываю, сколько ты вложила. - Тогда не проси меня её делить. Он встал. Прошёлся по кухне от окна до холодильника и обратно. Четыре шага туда, четыре обратно. Кухня была маленькая: шесть с половиной метров. - Женя говорит, что это нормальная практика. Родители помогают. - Родители помогают, когда могут. Я не могу. - Можешь. Ты не хочешь. Он сказал это тихо. Не со злостью. С обидой, которая копилась, видимо, не один день. Людмила посмотрела на его руки. Ногти. Кутикула ободрана, указательный палец в заусенце. Она вспомнила, как стригла ему ногти в три года: он сидел на её коленях и тянулся к ножницам, а она отводила его руку и говорила «не трогай, порежешься». - Костя. Я не буду делить квартиру. Это не обсуждается. - Тогда мне нечего здесь делать. Он ушёл. Дверь закрыл аккуратно, без хлопка. Людмила услышала, как лифт поехал вниз. Потом тишина. Она подошла к столу, взяла стакан с водой и выпила его до дна. Вода была тёплая. Фильтр давно пора менять. Тамара Ивановна позвонила на следующий день. Людмила увидела незнакомый номер, но почему-то сразу поняла, кто это. - Людмила, здравствуйте. Это мать Жени. - Я поняла. - Мне Женя рассказала. Я хотела уточнить: вы принципиально против или просто не разобрались в вопросе? Людмила села на табуретку. В ухе гудело: то ли связь плохая, то ли давление поднялось. - Тамара Ивановна, я разобралась. - Просто они молодые, им нужно начинать. А у вас трёхкомнатная квартира на одного человека. - На одного. Мой. - Ну а что, вам три комнаты одной? Зачем? - Затем, что это мой дом. Пауза. Людмила слышала, как на том конце что-то шуршит. Наверное, Тамара Ивановна перекладывала телефон из руки в руку. - Людмила, вы подумайте. Костя ваш сын. Ему тяжело. Женя плачет по вечерам. - Мне жаль, что Женя плачет. Но квартира останется моей. - Ну вот вы так сказали и думаете, что правы. - Я не думаю, что права. Я знаю, что это моё. Разговор кончился. Людмила положила телефон на стол экраном вниз и долго сидела, глядя на стену. На стене висел календарь за прошлый год. Она забыла его снять. Декабрь, фотография зимнего леса, ёлки в снегу. Костя не звонил две недели. Людмила тоже не звонила. Она ходила на работу, возвращалась, готовила ужин на одну порцию, мыла посуду, садилась в кресло перед телевизором. Телевизор она включала, но не смотрела. Экран мерцал, голоса что-то говорили, а она думала о Косте. Не о том, правильно ли поступила. Об этом она не думала ни секунды. Она думала о его лице, когда он сказал «мне нечего здесь делать». О том, как он прошёлся по кухне. Четыре шага. И обратно. На третью неделю пришло сообщение. «Мам, мы сняли комнату в Люберцах. У Жениной подруги. Временно.» Людмила прочитала и не ответила. Через час написала: «Хорошо. Если нужны продукты, скажи.» Он не ответил. Осенью Костя позвонил сам. Голос был другой. Не обиженный и не холодный. Усталый. - Мам, ты как? - Нормально. А ты? - Тоже. Работаю. Женя устроилась администратором в салон. - Хорошо. Молчание. Людмила слышала, как где-то за его спиной звякнула посуда. - Мам, я не буду больше про квартиру. - Ладно. - Просто хотел сказать. Я не обижаюсь. Она сжала телефон. Пальцы побелели. - Я тоже не обижаюсь, Костя. Я никогда не обижалась.