Костя был в душе. Вода шумела за стеной, он что-то напевал, и она узнала мелодию: стара...
Костя был в душе. Вода шумела за стеной, он что-то напевал, и она узнала мелодию: старая песня, которую он всегда мычал, когда был в хорошем настроении. Вот это её и кольнуло. Хорошее настроение и триста сорок тысяч на счету. Они жили вместе девять лет. Ирине было тридцать пять, Косте тридцать семь. Сын Лёшка ходил во второй класс и каждый вечер терял один носок. Это была их жизнь: носки, тетрадки, ужины, ипотека за двушку в Бутово. Ничего особенного. Но Ирина ценила это «ничего особенного», потому что знала, как быстро оно может рассыпаться. Её родители развелись, когда ей было одиннадцать. Отец ушёл тихо, без скандала. Просто однажды его вещей не стало в шкафу. Мать потом год не могла спать без включённого телевизора. Ирина дала себе слово: у неё будет по-другому. И девять лет держала это слово, как держат стакан с водой на вытянутой руке. Ровно. Не расплескать. Костя вышел из ванной в серых трениках и футболке, от него пахло мятным гелем для душа. Волосы на висках уже подсыхали, торчали в стороны. - Ир, чайник ставила? - Нет ещё. Она прошла на кухню, включила чайник. Кнопка щёлкнула. Вода зашумела. А в голове стучало одно: триста сорок тысяч, триста сорок тысяч. Спросить сейчас? Она стояла спиной к коридору, и руки сами нашли край столешницы. Нет. Не сейчас. Сначала понять. На следующее утро, когда Костя уехал на работу, а Лёшка убежал в школу, Ирина села за стол и открыла приложение банка. Их общий счёт она проверяла каждую неделю, по понедельникам. Сегодня был вторник, но ей было всё равно. На совместном счету ничего не изменилось. Тридцать одна тысяча четыреста. Как обычно. Она пролистала историю. Ничего нового. Перевод пришёл на его личный счёт. Тот, о котором она знала, но в который никогда не заглядывала. Не потому что доверяла слепо. Просто не было повода. Ирина поставила телефон на стол экраном вниз и посмотрела в окно. За стеклом качались голые ветки тополя, и ветер гнал по двору пустой пакет из «Пятёрочки». Небо было ровное, серое, без единого просвета. Откуда триста сорок тысяч? Кредит? Но она бы увидела. Они подавали совместную декларацию, она знала все его счета. Подработка? Костя работал инженером на заводе вентиляционных систем, и никаких подработок у него не было. Он приходил в шесть, ужинал, смотрел ютуб, ложился в одиннадцать. Каждый день, как по рельсам. Она подняла телефон и набрала номер подруги Светы. Три гудка. - Свет, у тебя бывало, что муж деньги получал, а тебе не говорил? - В смысле? - Ну, крупную сумму. Откуда-то. И молчал. Света помолчала. Потом сказала осторожно: - Ир, ты чего нашла? - Не знаю пока. Может, ничего. - Ну смотри. Если что, звони. Ирина положила трубку и подумала, что зря позвонила. Света теперь будет думать, что Костя ей изменяет. А Ирина вовсе не про это. Она про деньги. Про то, что в их семье, где каждая тысяча на счету, появилась сумма, которую она не может объяснить. Вечером Костя пришёл в шесть, как обычно. Разулся, повесил куртку. Ирина стояла у плиты, мешала гречку с тушёнкой. Лёшка в комнате делал уроки и громко считал вслух: «Семью восемь, пятьдесят шесть. Семью девять...» - Как день? - спросила она, не оборачиваясь. - Нормально. Провозился с чертежами. Петрович опять придрался к допускам. Он говорил спокойно, обычным голосом. Ни одной лишней паузы, ни одного сбитого слова. Ирина мешала гречку и слушала. Не то, что он говорит. А как. - Кость. - М? - У тебя на работе премии бывают? Внеплановые? Он появился в дверном проёме кухни. Плечо упёрлось в косяк, руки скрещены на груди. Рост метр восемьдесят два, широкие кисти, левая бровь чуть выше правой, привычка, когда настораживается. - С чего вдруг? - Просто спрашиваю. - Нет. Премия раз в квартал, ты же знаешь. Он повернулся и пошёл в комнату. Ирина выключила плиту и посмотрела на свои руки. Пальцы чуть подрагивали. Деревянная ложка в правой руке была вся в гречневых крупинках.