Живёте как соседи.
Живёте как соседи. А как они живут? Она пыталась вспомнить, когда последний раз Владимир обнял её не потому что ритуал, а потому что хотел. Не вспомнила. Пыталась вспомнить, когда они смеялись вместе, не над Костиком, не над телевизором, а просто друг над другом, как раньше. Не вспомнила и этого. Но это не значит, что соседи. Это значит, что устали. Это разные вещи. Или нет? Она набрала ответ. Стирала, набирала снова. Четыре раза. «Мы не соседи. Мы семья. У нас сын.» Отправила и почувствовала, что врёт. Не целиком, а частично. И эта частичность была хуже, чем полная ложь. Алёна писала грамотно, без ошибок, без смайликов. Каждое сообщение начинала с имени. «Галина, я не хочу разрушать вашу семью.» «Галина, я понимаю, как это звучит.» «Галина, я не прошу вас уходить, я прошу вас подумать.» Вежливость. Ровная, аккуратная, как подстриженный газон. Галина читала эти сообщения и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, не злость даже, а что-то ближе к стыду. Потому что эта женщина вела себя достойнее, чем ситуация того заслуживала. И от этого было только хуже. - Мне не нужно ваше разрешение, - написала Алёна после обеда. - Но я хочу, чтобы вы знали: я его люблю. И он меня. Галина стояла в «Пятёрочке», между полкой с макаронами и полкой с крупами. В руках держала пачку гречки. Тележка стояла рядом, наполовину полная: молоко, хлеб, сосиски, яблоки. Обычная пятничная закупка. Она перечитала сообщение, сжала пачку гречки так, что картон прогнулся. Поставила обратно на полку. Взяла другую. Женщина рядом выбирала рис и не обращала внимания. Играла музыка из динамиков под потолком, что-то попсовое. Пахло свежим хлебом из пекарни у входа и немного хлоркой от мокрого пола. Галина положила гречку в тележку и пошла к кассе. Руки не дрожали. Она удивилась этому. Вечером Владимир пришёл вовремя. Без запаха. Снял ботинки, левый, правый. Прошёл на кухню, сел за стол. - Что на ужин? - Котлеты. - А гарнир? - Гречка. Он кивнул. Галина поставила перед ним тарелку. Котлеты, гречка, маленький огурец, порезанный кружочками. Он начал есть. Она села напротив. Она смотрела, как он жуёт. Челюсть двигалась размеренно, привычно. Он не смотрел на неё, смотрел в тарелку. На виске у него появилась седина, которую она раньше не замечала. Или замечала, но не фиксировала. Три-четыре белых волоска над правым ухом. - Вкусно, - сказал он. - Угу. Костик ел в своей комнате, перед компьютером. Она разрешала по пятницам. Галина хотела спросить. Прямо сейчас, пока он ест котлеты и не ждёт подвоха. Хотела сказать: «Мне написала Алёна.» Хотела увидеть его лицо. Хотела, чтобы он побледнел, или покраснел, или уронил вилку, хоть что-нибудь. Но вместо этого она сказала: - Завтра Костику нужны новые кроссовки. Старые малы. - Ладно. Сколько? - Тысячи четыре. - Переведу. Он доел, встал, отнёс тарелку в раковину. Поставил, не помыв. Она мыла за ним восемнадцать лет и перестала замечать. А сегодня заметила. Тарелка стояла в раковине, с остатками гречки по краю. Галина включила воду и смотрела, как вода уносит крупинки в сток. На следующий день Алёна прислала фотографию. Не себя. Букет. Белые тюльпаны в стеклянной вазе на подоконнике. Под фотографией подпись: «Это от Володи. Вчера принёс.» Галина сидела на диване в комнате. Костик был у друга. Владимир на работе. Суббота, но он ушёл, сказал, нужно доделать отчёт. Она увеличила фотографию. Подоконник был белый, пластиковый, новый. За окном виднелся двор с детской площадкой. Не их двор. Другой район, может, Бутово или Коммунарка, по новостройкам похоже. Тюльпаны стояли ровно, свежие, с каплями воды на лепестках. Галина вспомнила, когда ей последний раз дарили цветы. Восьмое марта, два года назад. Владимир принёс пять гвоздик, купленных у метро, в прозрачной плёнке. Она поставила их в банку из-под огурцов, потому что ваза куда-то делась. Гвоздики простояли четыре дня. Потом завяли, и она выбросила их вместе с банкой.