Морковь была холодная, прямо из холодильника, и Ирина ощущала этот холод кончиками паль...
Морковь была холодная, прямо из холодильника, и Ирина ощущала этот холод кончиками пальцев. Кожура летела в раковину тонкими оранжевыми полосками. За столом Гриша сидел рядом с Костиком. Точнее, Костик сидел в высоком стульчике, а Гриша устроился на обычном стуле, подложив подушку, и ел суп осторожно, дуя на каждую ложку. - Вкусно, сказал он. У нас дома мама тоже варит, но по-другому. - Как по-другому? спросила Ирина. - С макаронами. И без этого. Он показал на укроп. - Это укроп. Попробуй, он не страшный. Гриша попробовал. Наморщил нос. Съел. Ольга ела молча. Ложка чуть звякала о край тарелки, и по этому звуку Ирина поняла, что у Ольги дрожат руки. Она не подала виду. Дима сидел напротив и смотрел на Гришу. Не украдкой. Прямо. Как смотрят на что-то, что пытаются запомнить целиком: лоб, нос, подбородок, движение ложки, привычку наклонять голову вправо. Костик потянулся к Гришиной тарелке. Гриша отодвинулся. - Мам, он лезет. - Он маленький, ответила Ольга. Маленькие всегда лезут. Гриша подумал. Потом зачерпнул ложкой суп и протянул Костику. Тот засмеялся и хлопнул ладонью по столу, разбрызгав бульон. Никто не рассердился. Ольга уехала в шесть. Дождь начался снова, мелкий и настойчивый. Гриша уснул на заднем сиденье ещё до того, как «Шкода» выехала со двора. Ирина стояла у окна и смотрела, как машина сворачивает за угол. Потом посмотрела на лужу, в которой ещё секунду назад отражались красные фонари. Дима стоял рядом. - Что ты думаешь? спросил он. - Я думаю, что твоя мать пять лет назад решила за тебя, кому быть твоим ребёнком, а кому не быть. И я думаю, что это не её право. - Я поговорю с ней. - Нет. Мы поговорим с ней. Вместе. Он кивнул. Ирина видела, как напряжение в его плечах чуть ослабло, совсем чуть-чуть, как будто кто-то отпустил невидимую пружину на пол-оборота. - Ира, я не хочу, чтобы ты думала... - Я не думаю. Я видела его глаза. Этого хватит. Костик в детской заплакал. Дима пошёл к нему. Ирина осталась у окна. Вечером она позвонила маме. Не чтобы рассказать. Просто услышать голос. - Мам, ты занята? - Картошку чищу. Говори. - Как ты думаешь, может ли человек из любви сделать непоправимое? - Из любви, доченька, делают самые страшные вещи. Потому что любовь, она как лекарство: в малых дозах лечит, в больших калечит. - Это не ответ. - А ты не вопрос задала. Ты уже знаешь ответ. Зачем звонишь? Ирина улыбнулась. Мама всегда видела насквозь. По голосу, по паузам, по тому, как дочь здоровается. - Чтобы услышать, как ты чистишь картошку. - Ну слушай. И Ирина слушала. Тихий стук ножа о доску, шорох кожуры, далёкое бормотание телевизора. Звуки чужой кухни. Знакомые, как собственное дыхание. Потом положила трубку и пошла в ванную. Умылась. Посмотрела в зеркало. Мокрое лицо, тёмные круги, сухие губы. Ничего нового. Тот же человек, что утром. Но утром она не знала про Гришу. А теперь знала. И это знание занимало в ней место, как вещь, которую принесли и поставили посреди комнаты, и непонятно пока, куда её деть, но выбросить нельзя. В субботу Валентина Фёдоровна приехала как обычно. С пирогом. С капустой. Она позвонила в дверь ровно в одиннадцать, как всегда. Ирина открыла. Свекровь стояла на пороге в бежевом плаще, сумка в правой руке, пирог в левой, завёрнутый в фольгу. Лицо спокойное. Ни одной трещины. - Здравствуй, Ирочка. - Здравствуйте. Проходите. Валентина Фёдоровна вошла, сняла туфли, надела домашние тапочки, которые хранились для неё у двери. Прошла на кухню. Поставила пирог на стол. Включила чайник. Ирина наблюдала за ней из коридора. Каждое движение было привычным, отточенным, уверенным. Рука, поворачивающая ручку чайника. Пальцы, разворачивающие фольгу. Улыбка, с которой она обернулась к Ирине. - Где мой внук? - Спит. Дима вышел из комнаты. Он был в джинсах и старой футболке, небритый. Ирина знала, что он не спал. Она тоже не спала. - Мама, сядь.