Она думала о голубях. О бабушкиных руках, которые протирали их по праздникам мягкой тря...
Она думала о голубях. О бабушкиных руках, которые протирали их по праздникам мягкой тряпочкой. О том, как бабушка говорила: «Они у меня с молодости, нам с ними одинаково много лет». Осколки она завернула в бумагу и убрала в ящик стола. Не выбросила. Пока не выбросила. На даче было пусто и тихо. Надежда Леопольдовна приедет позже — она редко бывала здесь в будние дни. У Лены было время. Она нашла в сарае лопату и прошла к клумбам. Розы только начали выпускать первые бутоны — тугие, тёмно-розовые, обещающие. Лена смотрела на них долго. Потом воткнула лопату в землю. Она работала методично и без злобы. Выкапывала кусты один за другим, складывала в кучу у забора. Потом взялась за пионы. Пионы были её особенной гордостью: три сорта, бледно-розовые, малиновые и почти белые, с таким запахом, что голова шла кругом. Она помнила, как возила их из питомника, завёрнутых в газету. Как сажала осенью, прикрывала лапником на зиму. Когда клумбы опустели, Лена позвонила мастеру, номер которого нашла заранее. Договорилась, что он приедет через час. Подождала, сидя на крыльце и глядя на опустевшую землю. Мастер приехал точно в срок. Демонтаж пластиковых окон занял меньше времени, чем она ожидала. Он вынес рамы и поставил их у стены — аккуратно, прислонив к доскам. — Куда везти? — спросил он. — Заберите с собой, пожалуйста. Мастер уехал. Лена посмотрела на тёмные прямоугольники оконных проёмов, из которых тянуло свежим воздухом. Подняла лопату, убрала в сарай. Вымыла руки под уличным краном. Надежда Леопольдовна появилась в три часа дня. Она приехала с сумками, в рабочем настроении, и первое, что увидела, — голые проёмы там, где были окна. Потом повернулась и увидела пустые клумбы. То, что произошло дальше, Лена слышала как сквозь стекло. Свекровь кричала. Она употребляла слова, которые прежде при Лене не произносила. Она говорила о неблагодарности, о бесстыдстве, о том, что Лена разорила чужое имущество. Лена стояла прямо и смотрела на неё спокойно. — Окна я купила на свои деньги, — сказала она, когда Надежда Леопольдовна сделала паузу. — Цветы посадила я. Я только забрала своё. — Ты!.. Ты!.. — свекровь задохнулась. — Лена права. Голос был тихим, но оба оглянулись. Андрей стоял у калитки. Оказалось, он поехал следом, как только прочитал её сообщение. — Андрюша, ты видишь, что она сделала?! — Вижу, мама. — Он прошёл и встал рядом с Леной. — Ты разбила её голубей. Ты сама виновата. Надежда Леопольдовна открыла рот и закрыла. Потом повернулась и ушла в дом. Андрей взял Лену за руку. Оксана ушла от матери через две недели. Она собрала чемодан рано утром, пока Надежда Леопольдовна ещё спала, и позвонила Лене с порога. — Можно я у вас поживу немного? Недолго. Пока не разберусь. — Приезжай, — ответила Лена. Оксана прожила у них почти месяц. Она была тихой и старалась быть незаметной: мыла за собой посуду, иногда варила суп и оставляла на плите. Вечерами они с Леной сидели на кухне и разговаривали — о том, куда поступать, о том, как выглядит самостоятельная жизнь изнутри, о вещах, о которых Оксана, кажется, никогда не говорила с матерью. Потом она подала документы в институт на дизайн, поступила и переехала в общежитие. Уходя, обняла Лену крепко и долго, словно хотела что-то сказать, но ограничилась «спасибо». Надежда Леопольдовна осталась одна в своей квартире. Звонила сначала Андрею — он брал трубку, разговаривал коротко и спокойно, без прежней виноватости в голосе. Потом перестала звонить совсем. Потом позвонила снова — другим голосом, непривычно тихим. — Можно я приеду? Они встретились в воскресенье. Надежда Леопольдовна пришла с пирогом, который испекла сама. Она поставила его на стол, провела рукой по скатерти и посмотрела на Лену. — Я прошу прощения, — сказала она. Не «извини», не «ну ты сама понимаешь» — именно «прошу прощения», старомодно и прямо. — За голубей. За всё.