— Я слышала вас, Надежда Леопольдовна.
— Я слышала вас, Надежда Леопольдовна. И вышла из комнаты. Всё началось три месяца назад, когда умерла бабушка. Она долго болела, и Лена успела с ней проститься, держала её за руку в последние дни, читала вслух старые письма, которые бабушка хранила в жестяной коробке из-под монпансье. После похорон нотариус зачитал завещание: двухкомнатная квартира в тихом районе, бабушкина мебель, несколько икон и фарфоровая пара голубей на полке — всё это досталось Лене. Она приехала домой с распухшими от слёз глазами и прижимала голубей к груди обеими руками. Андрей встретил её в прихожей, обнял, не стал ничего говорить. Он умел молчать именно тогда, когда молчание было дороже слов. Лена поставила голубей на полку в гостиной, рядом с семейными фотографиями, и долго смотрела на них, вспоминая, как в детстве бабушка разрешала ей брать их в руки только по большим праздникам. Надежда Леопольдовна позвонила на следующее утро. — Слышала, тебе квартира досталась, — произнесла она вместо приветствия. Голос был деловым, как у человека, который уже всё решил. — Нужно подумать, что с ней делать. — Я ещё не думала, — ответила Лена осторожно. — Бабушку только недавно похоронили. — Ну и что. Жизнь продолжается. Оксане нужно жильё. Она девочка молодая, неустроенная, а у тебя теперь две квартиры. Это, знаешь ли, несправедливо. Лена помолчала секунду. — Я вас услышала, Надежда Леопольдовна. Мы с Андреем всё обдумаем. Она повесила трубку и долго сидела на кухне, глядя в окно на мокрую после дождя улицу. Потом заварила чай и попыталась думать о чём-то другом. К тому времени, как в её жизни появились голуби из бабушкиного наследства, за плечами у Лены было четыре года брака и столько же лет терпеливого, почти монашеского труда на ниве примирения со свекровью. Надежда Леопольдовна была женщиной яркой и сильной в том смысле, что её присутствие ощущалось физически: она заполняла собой комнату, перетягивала на себя всё внимание, и разговаривать с ней было всё равно что стоять лицом к ветру. Она знала, как надо жить, и щедро делилась этим знанием с окружающими. Андрею от неё доставалось с детства: она критиковала его работу, его привычки, его выбор. Когда он привёл Лену знакомиться, свекровь оглядела её с вежливым любопытством и сказала: «Ну посмотрим». За этим «посмотрим» скрывалось многое. Лена поначалу решила, что завоюет её расположение. Она была человеком деятельным и оптимистичным: верила, что любой конфликт поддаётся разрешению, если приложить достаточно усилий. Она привозила Надежде Леопольдовне подарки, запоминала, какой сорт чая та предпочитает, интересовалась её здоровьем, её огородом, её знакомыми. Свекровь принимала это как должное и продолжала смотреть на Лену с тем же «посмотрим». Дача стала главной ареной Лениных усилий. Шесть соток в ближнем Подмосковье, домик с текущей крышей и заросший сад — Надежда Леопольдовна дорожила этим местом так, как другие дорожат фамильными замками. Каждую весну Лена с Андреем приезжали туда на выходные: красили забор, чинили крыльцо, покупали материалы. Несколько лет назад Лена на свои деньги заказала пластиковые окна — старые рассохлись до такой степени, что зимой в доме было почти так же холодно, как на улице. Надежда Леопольдовна приняла это без особой благодарности: поджала губы и заметила, что пластик не так красив, как дерево, но если уж так решили... Клумбы с розами и пионами — это тоже была Лена. Она придумала их сама, купила саженцы, сажала весной на коленях в земле, поливала, подкармливала, обрезала на зиму. Цветы прижились и разрослись. К лету они цвели так пышно, что соседи по дачному посёлку специально останавливались у забора, чтобы поглядеть. Надежда Леопольдовна любила показывать клумбы гостям и говорила «мои розы» с таким видом, будто сама их посадила. Андрей видел всё это. Однажды зимним вечером, когда они с Леной сидели на кухне, он вдруг сказал: — Ты знаешь, что ты делаешь больше, чем нужно? — Я хочу, чтобы в семье был мир, — ответила Лена.