А дома… Ох, тяжело об этом говорить, душа не на месте. Дома ждал ее муж, Виктор, да сын...
А дома… Ох, тяжело об этом говорить, душа не на месте. Дома ждал ее муж, Виктор, да сын взрослый, Пашка. Виктор, как колхоз рухнул, сдал совсем. Работы постоянной не искал. Сядет, бывало, на крылечке, закурит папиросу, дым пускает и на судьбу жалуется. Выпивал, конечно. Не так чтоб под забором валяться, а так - для тяжести характера. Придет Нина с работы, ноги гудят, спина не разгибается, а он со стула не поднимется. Сидит у пустого стола, ложкой по клеенке стучит: «Давай, мать, собирай ужинать, хозяин голодный». И Пашка, сынок единственный. Тридцать пять лет мужику, а он все при мамке. Перебьется случайным заработком, принесет копейку в дом, бросит на стол и снова на неделю пропадет с дружками, или дома на диване лежит, в потолок смотрит. Семью заводить и не думал. Зачем? Мамка и обстирает, и накормит, и печь истопит. Смотрела я на них, бывало, и думала: сколько же мы, бабы, на себе тащить готовы, лишь бы иллюзию семьи сохранить? Ведь жили они не душа в душу, а так - как соседи чужие под одной крышей. Никто и словечка теплого не скажет, не поинтересуется: "Жива ли ты, мать, после работы-то, не гудят ли ноги? Принимали ее заботу как должное, словно она не живой человек, а приложение к плите и корыту. И ведь советовали ей соседки, и я грешным делом говорила: «Нин, ну что ты перед ними скачешь? Пускай сами себе картошки наварят, мужики ведь здоровые!» А она только отмахнется, перебирая бахрому на скатерти: «Поздно уж, Семёновна, что-то менять. Мой крест, мне и нести». Но жизнь - она штука хитрая. Если сам не решаешься узел разрубить, она его так затянет, что дышать нечем станет. Закрыли тогда сельпо на замок. Товар вывезли, полки опустели. Стала приезжать автолавка раз в неделю. Иду я как-то мимо, смотрю - стоит Нина у крыльца магазина. Трогает холодный, ржавый замок непослушными пальцами, а по щеке слеза ползет, мутная, горькая. Лишилась она своего спасения. Осталась Нина Петровна дома. С утра до вечера. Раньше она в магазин убегала от недовольных взглядов мужа, от равнодушия сына. Там она дышала. А теперь оказалась заперта в четырех стенах с людьми, которым, по сути, до нее и дела не было. Прошел месяц. Зашла я к ней проведать, тонометр захватила - предлог-то всегда нужен. Открываю калитку - скрипит жалобно. Во дворе пусто, куры бродят сонные. Захожу в сенцы - пахнет кислой капустой и немытой посудой. В избе полумрак. Виктор на кровати лежит, радио бормочет что-то невнятное. Пашка за столом чай хлебает, крошки по клеенке размазывает. - День добрый, - говорю тихонько с порога . - А хозяйка-то где ваша? Виктор крякнул недовольно, от стены отвернулся: - Да в летней кухне сидит с самого утра. Одичала баба без работы своей. Даже завтрак не сготовила. Сердце у меня так и сжалось, как кипятком ошпарило. Иду в летнюю кухню. Дверь приоткрыта. Сидит моя Нина Петровна на старой табуретке. Руки на коленях сложила, смотрит в окно, а глаза пустые-пустые. На столе перед ней чашка с остывшим чаем, муха по краю ползает. - Нинушка, - зову тихо, чтоб не напугать. Она вздрогнула, повернулась. И не узнала я ее сначала. Посерела вся, плечи опустились. Нет больше той гордой продавщицы. Сидит передо мной уставшая, раздавленная женщина. Присела я рядом на лавку. Достала аппарат, молча рукав ей закатала, грушу качаю, тикают ходики на стене. - Знаешь, Семёновна, - вдруг заговорила она, голос тихий, сухой, как осенний лист шуршит. - Я ведь только теперь поняла. - Что поняла, милая? - спрашиваю. - Что жизнь-то моя - пустая. Как копилка разбитая. Всю себя туда складывала, по копеечке, по капельке. Ради них жила. Думала, семья у меня. Думала, я им нужна. А я не нужна, Семёновна. Им руки мои нужны, которые хлеб режут да рубашки стирают. А я сама - нет. Замолчала. Смотрит на свои ладони загрубевшие.